[ /b/ /u/ /rf/ /dt/ /vg/ /r/ /cr/ /lor/ /mu/ /oe/ /s/ /w/ /hr/ ] [ /a/ /ma/ /sw/ /hau/ /azu/ ] [ /tv/ /cp/ /gf/ /bo/ /di/ /vn/ /ve/ /wh/ /fur/ /to/ /bg/ /wn/ /slow/ /mad/ ] [ /d/ /news/ ] [ Главная | Настройки | Закладки | Плеер ]

No.9282
Файл: urlpreview.jpg
Jpg, 54.75 KB, 600×796 - Нажмите на картинку для увеличения
edit Find source with google Find source with iqdb
urlpreview.jpg
«Настоящий мужик – сильный и трудолюбивый» - гласила надпись под плакатом. Изображение оставляло желать лучшего. Во-первых, мужчина был вовсе не сильный, а, напротив, весь какой-то затертый, худой. Но это бы еще ладно, так-сяк сошло бы. Хуже были глаза – большие (что уже нарушение статьи полли за номером, кажется, 44) и черные, они к тому же блестели – то ли слезинкой (статья 19я), то ли.. Не понять чем.
Саботаж, в общем. Даже дико, что пропустили – ведь все ровно наоборот: мужчинам на плакатах полагалось быть крупными, бугрящимися мускулами и с глазами маленькими и бесцветными.
Я мимоходом посочувствовал неизвестному идиоту или идиотке. Вечером надо будет телик посмотреть – если уже засекли, прайм-тайм казни обеспечен. Конечно, все эти сцены с непременными избиениями и униженными просьбами простить и позволить работать дальше были ужасны. Посмотрев хоть пару раз вы начинали чувствовать особенное, накрывающее, как тяжелое одеяло, отчаяние, дрожащий холод где-то между ребрами и самое худшее – пустоту, бессмысленность и безысходность жизни
Но во-первых они помогали копить злость. Во-вторых, хотелось взглянуть на героя. Когда я был ребенком, такое случалось часто. Сейчас все по-другому.
Я свернул на 14ю улицу матери – обшарпанные стены, непередаваемый запах больницы – хотя здесь не было ни одного медучереждения - тонированные стекла в окнах деревянных халуп. Это был район евнухов. И я здесь жил.

Мне повезло – когда наш класс выбирал, я был немного меньшим идиотом, чем остальные. Во всяком случае, сам я в это верил. И вместо жетона на службу, предпочел стать отбросом общества – евнухом. На операцию я пришел с расчетом – в самом конце первого дня приема. Как явившийся, но не успевший, получил направление на другой день. На операцию не явился, а подождав две недели, зашел за свидетельством о добровольной кастрации и совершенно свободно получил его.
Это было удивительно. Выйдя из приемной я минут десять смеялся – так неожиданна была эта удача. Я ведь был уверен, что меня завернут к хирургам. Весь расчет был только на случайность, бюрократическую небрежность и просто лень. Ну надо же! В первый раз жизни мне действительно по-крупному повезло.
Не поймите меня неправильно – если бы это понадобилось, я бы пошел на операцию. Я видел службистов, затравленных рабов, стариков в 30 лет и трупов годам к сорока. Уж лучше евнухом. Но я подумал – почему бы не попробовать обмануть систему? Выйдет – отлично, нет – тоже ничего.
В сущности, то, что дело выгорело, повергло меня в шок. Я ведь тоже был глупым подростком и тоже пытался что-то изменить – и вот тогда система была непобедима, она быстро ловила, умело шантажировала и врала так, что я до сих пор не могу понять – что из того, чем мне угрожали и о чем мне рассказывали воспитательницы, было правдой, а что нет. Ну вот правда ли, например, что от трех затяжек подряд можно умереть? Многие говорили, что это чушь, всем было понятно, что государство просто не хочет, чтобы мы тратили свое здоровье на что-нибудь, кроме труда для великой и вечной. Но я не видел никого, кто решился бы проверить это на практике.
Да, тогда контроль был силен. Мне иногда думается – дети и подростки не глупее взрослых, просто за ними следят много жестче, они всегда под наблюдением, любое их свободное движение будет сразу же замечено и наказано.
Я зашел в темный подъезд и поморщился. Всегда здесь чем-то воняло, и что хуже всего, даже притерпеться было нельзя, потому что запах постоянно изменялся – сначала появлялся новый оттенок, потом чуть изменялся тон отдельных нот, потом понижалась октава – и вот уже совершенно новая вонь. Сморщив нос, я поскорее пробежал по коридору, спустился вниз по лестнице, снова коридор, поворот – легкие уже болели, но дышать ртом я не мог – запах был густой, если вдохнуть его ртом, казалось, что ты его пьешь.
Ну слава богине! Захлопнув дверь квартиры, я наконец отдышался. Не включая свет – не хотелось мне смотреть на голые бетонные стены, пыльные доски пола и мутное окошко своего жилища – я лег на матрас и заложил руки за голову. Нужно было что-то делать. Моя жизнь была отвратительна, пуста и грязна, как брошенный дом. Я знал это чувство – что-то ноющее в груди, пустота в голове, беспричинная усталость и тоска. Я ненавидел это состояние, потому что оно требовало каких-то действий, выхода. А никакого выхода не было, и я прекрасно знал, что завтра снова пойду на работу, которую ненавижу и которая меня убивает. Снова буду угодливо уступать дорогу дамам, внутри весь сжимаясь от ненависти. И так будет еще лет двадцать, а потом я умру.
Я перевернулся на живот – здесь, у изголовья, был небольшой зазор между досками. Сунув в него пальцы, я приподнял треснувшую часть пола и достал пластиковую бутылку. Вот она, моя единственная радость, мой собственный выход, мое маленькое утешение.
Я сделал глоток, потом еще два. Если бы они узнали, что у меня есть алкоголь, мне бы плохо пришлось. Но это был квартал евнухов и нас слишком презирали для серьезных проверок. Это меня забавляло. Службисты, патентованные рабы, худые и покорные, презирали нас. Мы тоже были худые, но на нас всем было плевать, мы не проходили фильтрации, а потому уж чего-чего, а покорности в нас не было. Трусость – да, робость – да, но мы хотя бы понимали истинное положение дел. И еще – в нас была ненависть, слабые росточки ненависти, огоньки в темноте.
В службистах тоже была ненависть – к самим себе, они ненавидели себя, они считали себя недостойными, они с самого рождения были греховны. Когда я встретил Сашу после первой фильтрации, я не мог смотреть ему в глаза. Он постоянно смотрел внутрь себя, как будто выжигал что-то в своем сознании.
Пряча взгляд, я спросил, - Ну, как ты?
- Это ужасно, - медленно ответил Саша.
Я не знал, что сказать, меня тяготила необходимость диалога – в конце концов, наши пути разошлись после выборов и теперь мы были уже очень далеко друг от друга.
- Ну…Ты держись, - нелепо ответил я, надеясь, что сейчас мы разойдемся.
И тут он ударил меня. Широко размахнувшись, вбил свой кулак мне под скулу. И пока я валялся в пыли со слезами на глазах – не от боли, а от удивления и еще оттого, что когда-то мы все же были близки, он, все так же напряженно смотря внутрь своего сознания, сказал: Придурок! Мы – ужасны. Никакой болью не искупить наши грехи. А ты говоришь – держись!
Помолчав немного, он плюнул мне на грудь и сказал, - Ты отвратителен.
Он ушел. Я лежал еще минуты две, потом встал и пошел домой. Пусто мне было, а на задворках этой пустоты бегал маленький страх.
Я сделал еще глоток. Вспомнил о казни по телевизору. Сейчас не стоило бередить душу подобным, но ведь был еще музыкальный канал.
«Я целую, целую песок, по которому ты ходилаааа» - неприятным голосом пел неприятный мужчина. Он, действительно, полз по берегу моря на четвереньках и целовал цепочку следов. Вдалеке виделся силуэт оставившей их женщины. Более убогого клипа я в жизни не видывал – море и небо были нарисованы (плохо нарисованы) на куске фанеры, хуже того, неподвижность женского силуэта заставляла думать, что это манекен. Настоящим был только песок и следы на нем.
Я выключил телевизор, сделал еще глоток. Тоска…Что же делать-то?
Ладно, гулять так гулять. Я подошел к окну, тихонько отворил его и вытянул руку вдоль стены. Здесь, еще чуть ниже. Я вскрикнул – в ладонь впилась заноза, и тут почувствовал кончиком пальца полиэтилен. Он чуть трепетал на ветру, и это впечатление, сочетание этих чувств: боли в ладони, легкого колыхания у кончиков пальцев, пыльного городского ветра в лицо, вдруг взбодрили меня. Я тихо рассмеялся. Этот момент был прекрасен, а значит и жизнь моя была прекрасна.
Все же я достал пакет. В моей прекрасной жизни ложиться нужно было пораньше. Внутри у меня был валиум – мужчинам не продают лекарства, поэтому приходилось хранить его с такими предосторожностями. Я проглотил таблетку, запил ее еще одним глотком и уже минут через пятнадцать начал медленно-медленно, как лист бумаги или тополиный пух, падать куда-то в темноту.
Утро, естественно, было отвратительным. Всякий, кто хоть раз сочетал алкоголь с валиумом, подтвердит мои слова. Я чувствовал себя слизняком – весь я был слабый и податливый, а автоматически включившийся в семь утра свет старательно демонстрировал грязь и ветхость моей комнаты.
Кое-как умывшись, я выбрел на улицу и пошел по пыли и жаре на работу. Богиня, пропустить бы хоть один день, хоть один день бы не работать. Словно в насмешку в самое ухо мне заорал громкоговоритель: «Не работающий мужик – обуза для общества и угнетатель женщин. Трудитесь!»
Веселый женский голос исчез, завершив свою агитацию коротким «хи-хи», призванным, видимо, подбодрить слушателей. Как же я ненавидел это «хихи», оно звучало с самого детства и отовсюду: из громкоговорителей, с экрана телевизоров, оно было обязательно включено во все обучающие материалы. Неужели нельзя было придумать что-нибудь новенькое? Невозможно больше терпеть этот идиотский смешок.
Вдруг я ударился обо что-то и отлетел назад, повалившись в пыль. Секунду или две я просто лежал с закрытыми глазами – этот удар, это столкновение вдруг показались мне долгожданной последней каплей, я думал, что буду вот так тихонько лежать, и никто меня не тронет, никто не заметит. А я буду становится все тоньше и тоньше и в конце концов мирно сравняюсь с землей, или даже уйду дальше, вглубь – какое же это было бы чудо. Просто лежать и покойно умирать.
Я открыл глаза. Надо мной возвышалась девушка в белых одеждах. Не просто белых. Вы когда-нибудь смотрели на солнце – долго, не зажмуриваясь, до самой острой боли? Оно тогда меняет свой цвет, становится все жарче и жарче и сквозь слезы вы наконец видите раскаленный белый. Вот какого цвета были ее одежды – страшного, резкого, я удивился, что не обжегся, когда столкнулся с ней, не сжег в мгновение свою слабую тонкую кожу.
Она смотрела на меня, и я не мог пошевелиться. Любое движение нарушило бы эту долгую тяжелую минуту (или две, или пятнадцать), любое движение влекло за собой такую ответственность, которая легко бы размозжила и душу много крепче моей.
Но я потихоньку приходил в себя, и мне становилось все страшнее. Почему она не уходит? Почему все смотрит и смотрит, и я ничего не вижу в ее глазах – ни обычной самодовольной пустоты, ни гнева, ни презрения – просто взгляд, не отягощенный никаким чувством, но при этом не бессмысленный, не бессознательный.
Почему она смотрит? Почему не уходит? Что она сделает со мной? Что она может сделать со мной? Почему просто не вызовет полицию? Почему просто не вызовет полицию, чтобы я получил свое наказание? Почему она .?
Она пнула меня в бок, улыбнулась и наконец ушла. Мне следовало бы радоваться, но на глазах выступили слезы и что-то тяжелое подкатило к горлу. Я с трудом поднялся и пошел дальше. Было ли мне когда-нибудь так же тяжело? Чушь, конечно же было, и было много хуже. Просто в этот раз все было как-то иначе, совсем непривычно. Это была боль иного рода, боль которой я раньше не знал, и которую совсем не хотел узнавать. Но она была и ничего с этим не поделаешь.
«Иди на хер» - шептал я и брел по моей постылой жизни. «Иди на хер» - как заклинание, как детское заклинание, как нора, где можно скрыться и передохнуть, как щит и даже немного как меч, «иди на хер», утешавшее меня и ставшее мне опорой.
Я работал юристом – редкое дело, мужчин обычно на такие должности не берут, но у меня были кое-какие способности, да и моя воспитательница дала мне рекомендации. Думаю, она жалела меня за то, что я выбрал кастрацию.
Рабочий день прошел как обычно: я сидел в самом углу канцелярии, возле архива, и старался никому не показаться на глаза. Мне было плохо и без набивших оскомину шуток о евнухах и издевательских поручений. С каким-то болезненным любопытством я искал в папках вчерашнего нарушителя, выставившего крамольный бигборд. Мне хотелось, чтобы преступником оказалась женщина, мне хотелось читать о казни и наказании, хотелось подавить бунт, зревший во мне самом. Мне хотелось крови и слез, и страха, и ненависти. Не такой как моя – заросшая тиной, мутная, замкнутая в самой себе, заскорузлая и тупая – а живой, красной ненависти, ярости, бьющей, как водопад бьет в скальное русло, как дождь хлещет по бледным тонкокожим лицам, оставляя на них красные полосы, такой ненависти, которая могла бы сжечь меня дотла, и возродить из пепла другого – тонкого, злого, веселого.
Я листал страницы, перекладывал папки, и руки мои дрожали.
- Гелди! –как я ненавидел, и как же я привык к этому повелительному, наглому голосу, к этой отвратительной кличке.
- Да, - ответил я, сжав под столом кулаки. Это была давняя, еще школьная привычка. Когда воспитательницы вызывали меня к себе и начинали увещевать, перемежая аргументы оскорблениями, завуалированными и не очень, глядя мне в лицо своими сытыми улыбками, наслаждаясь тем, что я не мог ответить, я прятал большие пальцы рук в кулаки и там тихонько шевелил ими, думая: я не весь здесь, на самом деле я ничего не слушаю, а вот шевелю пальцами и они не знают об этом, есть частичка меня, которую они не могут унизить и не могут подчинить – потому что вот, я шевелю пальцами, а они не знают об этом и не могут заставить меня прекратить. Маленькое такое утешение, позволившее мне сохранить кусочек себя.
- Мы сегодня уходим пораньше, закончишь отчеты за меня, Аню и Веру. И поставь печати на сданных папках.
Как это ни глупо, я все никак не мог привыкнуть к подобному – руки у меня похолодели, а в груди стало жарко от отчаяния, бессилия и безысходности.
- Хорошо, - треснутым голосом ответил я и принялся за работу. В тупом оцепенении, почти бессознательно я листал страницы, проверял даты, ставил печати – а в голове у меня крутилась одна мысль: так же не может продолжаться вечно. Ведь не может же так продолжаться всегда? Потому что если может – что это..что это такое. Не может так продолжаться вечно! Но все продолжается и продолжается. Как это? Почему так?
А вот так! – злобно улыбнулся я. Мои, так сказать, коллеги, уже собирались домой, весело щебеча, постоянно и быстро улыбаясь друг другу, сверкая веселыми глазами. Я отвернулся к стене. Руки дрожали. Сейчас..Сейчас они уйдут и я мирно продолжу работать.
- Пока, Гелди – засмеялась Аня.
- Пока, Гелди, не забудь отчеты – сказала Наталья.
- Чмоки, Гелди – засмеялась Вера и послала мне воздушный поцелуй. Я представил, как разбиваю ей лицо, как красная кровь растекается по золотистой коже, как трескаются под моим серым от канцелярской пыли кулаком ее губы.
Кто-то выключил свет и они ушли.
Сразу стало легче. Мягкая темнота канцелярии, уютный кружок света настольной лампы – все это перестало быть тюрьмой, а стало..домом, или не домом, а чердаком дома, где дети играют и прячутся. И работа – открыть папку, проверить нумерацию, если необходимо пронумеровать, поставить штамп о сдаче в архив, закрыть папку и обратно убрать, открыть следующую папку, проверить нумерацию и так далее – в ее циклах, в ее замкнутости было что-то успокаивающее, как приливы и отливы, и я завернул в эти шелковые кольца свое истрепанное сердце, и оно утихло, а я спокойно продолжил работать, наслаждаясь недолгим перемирием с собой и с миром.
Папка, папка, папка, еще одна сделана, и еще одна – мне становилось тревожно: почему они не кончаются? По всем расчетам они должны были кончиться уже давным-давно, и ведь мне еще отчеты дописывать! И вообще, который сейчас час?
Было 9 часов. Вечера, как я не сразу понял. Все давно ушли, два часа назад дежурный запер дверь и никто не отопрет ее до утра. А вокруг меня, за стенами комнаты – коридоры, залы, приемные, кабинеты, лестничные пролеты, кафельные уборные – все полные густой темноты, неподвижного воздуха, вязкой пустоты. И только маленькая настольная лампа на столе. И только в одной комнате огромного здания теплится немного жизни. Волоски на руках у меня поднялись – я почувствовал, как пустота кругом сжимается, становится плотнее, а значит, перестает уже быть пустотой, как она подбирается, как смотрит тысячами белых глаз, как готовится…что? Готовится сделать что?
Ничего. Она будет просто смотреть, и я растворюсь в ее взгляде, все растворится и все исчезнет, не об этом ли я мечтал?
Нет, не об этом. Одно дело самоубийство, и совсем другое – просто убийство. Совсем не об этом я мечтал, и набравшись храбрости от этой мысли, прошел сквозь темноту к выключателю и зажег свет.
Все было на своих местах: и столы, и корзина и даже разноцветные фантики на ее дне. Мне стало немного стыдно своего страха. Но кто стыдится кошмаров и своего страха в них? Никто, а это было как дурной сон, после которого счастлив дышать спертым воздухом и видеть черноту ночной комнаты.
Ладно, что там с папками? Я открыл первую попавшуюся и обомлел. Страницы были пронумерованы, еще как пронумерованы – первая была вся покрыта цифрами «1» - в самых разных вариантах, большие и маленькие, резкие и округлые, и окруженные завитушками, как в старых европейских рукописях, и окруженные завитушками в арабском стиле, и даже тщательно вырисованные, как работа китайских каллиграфов. Что..что это? Я принялся листать – то же и на второй странице, и на третьей и на семидесятой, и на девяносто восьмой – менялись только цифры, каждая страница потеряло свое содержание, все заслонено номером, порядковым числом.
Я вынул еще одну папку – то же самое. Бросил. Достал вторую (совсем уж глупое дело, хватит и первых двух) – снова тоже.
Все. Это пиздец. Мне и моей маленькой тайне, а с ней и моей жизни, и всему. Это..это все. Эпик фейл, как писали в старых книгах.
Дело не в том, что меня уволят. Не в том, что за порчу госимущества и саботаж работы государственного органа (ха-ха, я все же юрист) я получу срок (семь лет, девять лет, сколько?). В тюрьме быстро поймут, что никакой я не кастрат. Что я их обманул – всех: службу распределения, само государство, великую и вечную, в конце концов.
А это смерть. Долгая смерть и интересная, да, интересная по своему; смерть, которая будет транслироваться в прямом эфире и повторяться в мириадах документальных передач, смерть о которой напишут парочку «романов справедливости», а со временем включат в обучающие программы для школьников, а то – бери выше, и студенток вузов.
Я посидел немножко на полу. Не знаю, сколько. Не так уж много, это точно. Я все недоумевал – как же все это произошло, как же так получилось? Вот я умру – дня через три, наверное. Интересно, какое лицо будет у Натальи, когда она войдет в канцелярию? А у Ани? У Веры?
Ладно, хватит. Попробую сделать что-нибудь. Я взглянул на папки. Нет, мне никогда не успеть разобрать их перечеркнутое содержание и переписать заново.
>> No.9286
Мне интересно, ОП, продолжай!
Пусть его убивают очень медленно. Капча "Зачем торчащий" согласна с ненужностью героя в его мире.
>> No.9289
>>9286
хм.. а жалости сабж не вызвал?
потому что я вообще рассчитывал, что он организует сопротивление и дальше по классике
>> No.9293
>>9289
Не обязательно сопротивление, но хотя бы какое-то действие.
не 9286-кун
>> No.9294
>>9293
Омг, да он кастрат же, хоть и не физиологически, но внутренне.
Вообще, конечно, дело твое, но такое повествование будет сложно сделать реалистичным для восприятия, а образ героя - связным и целостным. Крыска, чья величайшая радость в жизни - однажды столкнуться с тем, что он даже стране своей не нужен, хотя ей априори нужны все целиком и полностью, согласившийся жить как крыса - организует сопротивление? Да ладно тебе, ему что, лидерство внутривенно введут? Типа SURPRISEBRUTALRAAAAAAGE и все такое?
Блин, капча "разбить работа" говорит, что я тебе не помогаю, а мешаю..
>> No.9295
>>9294
Второй абзац относится к Опу
>> No.9296
Охуенно, продолжай. Обожаю антиутопии.
>> No.9297
Эммм... ОП, скажи пожалуйста, без капли троллинга тебя спрашиваю - ты гей?
>> No.9298
>>9289
Желание вызвать жалость как раз сильно бросается в глаза. Как и какая-то упоротая обиженность автора на баб или латентная\отрицаемая тяга к фемдому, тоже возможно.
мимошел
>> No.9299
Омг, жалости? Выше уже написали, персонаж крыса. И подохнуть ему как крысе, доброчан же!
Хотя если совсем честно - я просто сомневаюсь, что из него сможет что-то вырасти.
9286-кун>>9289
>> No.9300
>>9295
это все постепенно будет.
сначала - еще поступки человека забитого, затравленного обществом - он просто сбежит, попытается скрыться. потом - когда социальное давление перестанет угнетать его разум, он вроде как будет становится целостнее, смелее, активнее
Крыска, чья величайшая радость в жизни - однажды столкнуться с тем, что он даже стране своей не нужен, хотя ей априори нужны все целиком и полностью, согласившийся жить как крыса - это как бы плохое тоталитарное матриархальное общество, и честно говоря, я бы на его месте точно так же попытался наебать власть вместо того, чтобы позволить ей выжимать из меня жизнь по капле и оставить трупом к сорока годам.
автор-кун
>> No.9301
>>9297
без капли обиды - один раз, под влиянием алкоголя, веществ и подростковой неудовлетворенности
>> No.9302
>>9300
1984 читал?
нападении толстые
>> No.9303
>>9299
>>9294
Скажите мне, что вы тролли.
>> No.9304
>>9301
Ну, один раз даже полезно. А ненависть, обида, гнев к женщинам присутствует?
>> No.9305
>>9302
читал.
если вы о критике, то да, толстовато.
на фемдомине.ру восприняли адекватнее. (добраноны не обидятся)
>> No.9306
>>9304
заебал лечить
>> No.9307
>>9303
Ну, не знаю как второй, а я троллить не пытался. ОП пишет очень неплохо, я лично его творчество хочу видеть и дальше, и тоже люблю (обожаю, если честно) антиутопии. Но разве описываемый персонаж не должен медленно сгнить, сожрать свою жизнь и тихо сдохнуть, так не понадобившись даже своей "великой и вечной"?
Ну, если ОП сможет выписать его так, что не должен - я ж только за
>> No.9308
>>9306
Ну извини.
>> No.9309
>>9308
теперь я себя виноватым чувствую
Ну, поскольку большинству видимо понравилось, или по крайней мере вызвало хоть какую-то реакцию, то я ,будучи на бордах нубом, вопрошаю: можно ли как-нибудь сделать так, чтобы когда я по мере написания буду выкладывать продолжение люди могли какнибудь прочитать и начало?
>> No.9310
>>9307
> а я троллить не пытался.
Даже жаль. Такой богурт зря пропадает.
>> No.9311
>>9309
До сих пор оп-посты никуда не пропадали. Пиши продолжение прямо сюда и все будет оке.
>> No.9315
Задумка в целом не плохая, а вот ключевой персонаж убог. Кстати, насчет тяги к фемдому - она очень хорошо ощущается. ГГ не способен к сопротивлению, более того - в глубине души он не желает этого. Нет протеста сложившимся обстоятельствам, есть лишь одно обиженное нытье. Те немногие факты, что мы знаем о жизни ГГ из написанного, показывают - он идет по пути наименьшего сопротивления. Но это можно поправить, как мне кажется. Скажем, нарушения ГГ раскрыты. Уже написанный фрагмент - его воспоминания, а в том времени, когда будут происходить основные события повествования, этот чел работает на каком-нибудь закрытом производстве с полутюремным режимом. У него какая-нибудь болезнь, например, ядреный артрит, и ему грозит еще какой-нибудь пиздец, в идеале - квазигуманный. Например, ему светит перспектива стать производителем донорских материалов(кровь, плазма, костный мозг, кожа и т.д.), этаким живым станком.
Словом, автор разберется.
>> No.9354
>>9315
Так бамп же, быстро, решительно! Автор, давай запиливай!
>> No.9358
>>9354
я долго пишу. да и времени сейчас нет. но как что появится - выложу
>> No.9368
>>9282
ОП, по началу ты мне даже стругацких напомнил. Молодца, ты все правильно пишешь, твой стиль и твоя идея охуенны, но начиная с занозы схожесть с АиБ пропала.
> > Все. Это пиздец. Мне и моей маленькой тайне, а с ней и моей жизни, и всему. Это..это все. Эпик фейл, как писали в старых книгах.
Son, I'm dissapoint. Ведь так все хорошо начиналось! Раз ты все равно долго пишешь, постарайся стиль держать. Добра тебе :3
>> No.9655
Святой бамп! ОП,куда ты пропал?
>> No.10032
Файл: moar_cat.jpg
Jpg, 93.60 KB, 735×577 - Нажмите на картинку для увеличения
edit Find source with google Find source with iqdb
moar_cat.jpg
>>9358
Goddamn, I want MOAR!!!!!!!!!!!!1111111oneoneoneone
>> No.10033
>> No.11094
Подобные вещи побуждают меня БОРЦЕВАТЬ ПОМАЛУ, srsly.
>> No.11110
>>9282
оп здесь.
я охуел от того, что кто-то поднял этот тред. спасибо, мне очень приятно. нет, правда!
наверное, я буду все-таки писать продолжение. какой-то кусок есть уже сейчас, но его нужно подредактировать и дополнить. кину завтра-послезавтра.
алсо, http://dobrochan.ru/cr/res/10021.xhtml вот эта идея прогорела на корню. с тян поссорился, а писал все тупо с нее.

   >>11094
ну и хорошо, затем и писалось
>> No.11126
>>9282
давай дальше! быстро, решительно!
>> No.11404
>>9282 Продолжение. Извините, что так долго, ужасно занят был.
Я посидел немножко на полу. Не знаю, сколько. Не так уж много, это точно. Я все недоумевал – как же все это произошло, как же так получилось? Вот я умру – дня через три, наверное. Интересно, какое лицо будет у Натальи, когда она войдет в канцелярию? А у Ани? У Веры?
Ладно, хватит. Попробую сделать что-нибудь. Я взглянул на папки. Нет, мне никогда не успеть разобрать их перечеркнутое содержание и переписать заново.
Я вдруг подумал об утренней девушке, об ее раскаленных одеждах. Не то чтобы подумал, - просто ее образ мелькнул в моем сознании, как мелькают на периферии зрения неясные темные силуэты.
А что если?... Белые от жара одежды, равнодушный взгляд и улыбка все яснее вставали передо мной. А что если?..
Я вдруг хихикнул: а какая разница, хуже уже не будет. Бог ты мой, я теперь свободен, я могу делать все, что захочу, могу выплеснуть подернутый ряской пруд моей ненависти, позволить разлиться ему океаном, цунами, которое снесет весь этот поганый город, всю эту поганую жизнь. Хуже уже не будет! Никаких сомнений, никакого самосохранения, никаких авторитетов– я свободен! Они не могут сделать мне ничего больше того, что я и так получу!
Верите или нет, но я смеялся до упаду. Наверное, со стороны это была довольно пугающая картина. В ярко освещенной комнате сидит человек среди исписанных цифрами листов и искренне, от всей души смеется. А вокруг – пустые черные коридоры и запертые комнаты.
Это отрезвило меня – истерика (если это была истерика) прошла, но нервная злая энергия бежала по моим венам, и каждая мышца была одновременно расслаблена, и налита веселой, мстительной силой. Я проходил вдоль полок, сбрасывая папки на пол, открывал ящики столов и вываливал их содержимое в ту же кучу. Вместе веселей! Я сорвал шторы с окон, и подпихнул их под основную массу. Сейчас, сейчас. Сидя на корточках и прикрывая локтями огонек от несуществующего ветра, я подпалил кучу с одной стороны, потом с другой. Немного постоял, глядя на огонь. Все, теперь не потухнет. Стулом я выбил окно и чуть было не прыгнул с разбегу. Идиот, третий этаж! Хорошо, холодный ночной воздух немного отрезвил меня.
Я выглянул. Ночь была прекрасна, но что важнее – рядом проходила водосточная труба. Я посмотрел вниз – вроде бы не так высоко, да к тому же я был уверен, что не упаду.
Плохо было только то, что я понимал – эта энергия, переполняющая меня сейчас, скоро кончится, выдохнется, как шампанское.
Как я спускался, обхватив мокрое, залитое звездным светом железо трубы – до сих пор одно из лучших моих воспоминаний. Как соскальзывали ладони и мое сердце с веселым ужасом падало вниз – все три этажа, до самого асфальта. Как внизу вдруг простучали каблуки и я подумал – вот бы прыгнуть на нее сейчас сверху, чтобы перед смертью ей почудилось, что это упало небо. Потом я почему-то решил, что никого там не было – просто звук, сам по себе, перекликающийся по темным улицам.
Внизу я немножко протрезвел. Нужно было незаметно добраться до дома, а дальше…ничего. Если сравнивать обычное течение мысли с рекой, то у меня скорее было озеро. И мысль о доме была берегом, краем, с которого начиналась пустота. Никакого драматизма, никакого отчаяния – оно приходит, когда заглядываешь в эту шершавую пустоту – а я пока все еще плыл к берегу. И как всякий гребец, до поры до времени сидел к нему спиной.
Мне удалось добраться до дома без приключений, если не считать одного момента, когда желтый свет фар вдруг залил улицу, а я застыл в оцепенении и впервые по настоящему испугался.
Я уверен, пассажирки заметили меня. Я даже помню, как глядел им в глаза – тощий, серый, весь скрючившийся под ярким светом фар, похожий на какого-то мерзкого краба или гусеницу. И они тоже смотрели – совершенно неподвижно, подчеркнуто прямо сидели и смотрели, и только пряди их волос легонько колыхались от резкой остановки машины.
Я очнулся и одним прыжком убрался с дороги, скрывшись за мусорным баком – глупо, конечно, но бежать-то мне было некуда, да и убегать от машины толку мало, даже если есть, куда.
Но никому я был не нужен. Еще секунду или чуть меньше авто простояло, похожее на фотографию, а потом ровно тронулось вперед.
Я вдруг подумал, что все это какой-то нескончаемый сон.
>> No.11405
>>11404 и еще кусок.
Я вдруг подумал, что все это какой-то нескончаемый сон. Все было, понимаете, прозрачное, неясное, как тень на портьере, все было уж слишком далеко от моей обычной – грубой, жесткой, царапающей реальности.
Вот так, пробираясь по теням, гулким подворотням, похожим на нефы готических храмов, прячась от звездного света и весело глядя из темных углов на редкие компании или одиноких прохожих, я добрался до дома.
И вот тут вопрос: «И что делать дальше?» встал передо мной во весь свой подавляющий рост. Я сидел на полу, в темноте и делал какие-то резкие, нервные движения кистями рук, а в голове у меня было пусто-пусто. Крутились там какие-то картинки из моей прошлой жизни, из сегодняшнего бесконечного дня – вот моя канцелярия, залитая летним светом и пылью, вот горящие на полу бумаги, вот матовый блеск пластиковой бутылки, к которой я прикладываюсь по ночам, когда кажется, что кто-то неумолимо стесывает мое сердце и красный песок сыплется куда-то вниз.
Сколько я так просидел – опять-таки не знаю. У меня нет часов. Но мне кажется, что на этот раз мое оцепенение длилось совсем недолго – минут пять или пятнадцать. Наконец я встал, вытянул из пачки огромный черный мешок для мусора и принялся собираться. Никакого плана (ха-ха, какой уж тут план) у меня не было, скорее я просто действовал по инерции, подчиняясь ритму прошедшего дня. Я бросил в пакет пару батонов – один черствый, второй не такой черствый, но тоже, запасную форму, свои идиотские зимние дутики мерзкого желтого цвета, спички (черт, всего один коробок), столовый нож и кружку – единственные неодноразовые предметы моей утвари. Не забыл, конечно, и бутыль с алкоголем и валиум, хоть я и не верил, что он мне еще пригодится, во всяком случае, в ближайшее время.
Действие всегда отрезвляет и проясняет мысли – вот, пожалуй, мой первый урок, вынесенный изо всей этой истории. Если не знаешь, что делать – начни делать хоть что-нибудь, а там последовательность выстроится сама собой.
Я решил зайти к Кириллу – именно у него я покупал алкоголь и лекарства. Где и как он их достает – я понятия не имел, да это и не важно. Важно, что я мог его этим шантажировать, а значит, у него (у него одного, ну надо же, грустно и зло хихикнул я) были причины помочь мне скрыться.
В крайнем случае, решил я, я убью его и ограблю. Плевать. Ну, может, не убью, просто пригрожу ножом и возьму все, что нужно. А там посмотрим.
>> No.11430
>>11404
мда...
ждал, ждал, а ты..
чего так мало-то?
>> No.11822
>>9282
бамп же!
>> No.11975
>>11405
В крайнем случае, решил я, я убью его и ограблю. Плевать. Ну, может, не убью, просто пригрожу ножом и возьму все, что нужно. А там посмотрим.
Я встал в дверях и оглядел комнату, пытаясь понять, не было ли в ней еще чего –нибудь, могущего пригодиться. Матрас, стопка пластиковых тарелок, телевизор, календарь на стене, деревянный ящик – там я хранил одежду, разорванная упаковка мусорных пакетов на полу… Плечи у меня в прямом смысле слова опустились, как-то взяли и сникли, как будто из-под них вытащили какие-то поддерживающие конструкции.
Зачем мне это все? Куда-то бежать, скрываться, бродяжничать…Все равно, шансы на успех ничтожно малы, так чего зря корячиться-то? Это глупо и унизительно. И грабить Кирилла – а ведь он столько для тебя сделал, ради собственной выгоды, разумеется, но ведь сделал же. Без его товаров ты бы давно сошел с ума или убил бы себя.
Я подумал: вот присяду сейчас на матрас, облокочусь о стенку, устало прикрою глаза. А там – буль-буль глоток, тихий звук падающей в недра желудка таблетки и один быстрый удар в сердце. Ну или горло. А там, в темноте, кости мои устало прильнут к земле, кожа растянется, сведенные вместе мышцы наконец разойдутся и я с блаженным вздохом исчезну. Пусть хотя бы так, но отдохну.
Не знаю, почему я отказался от этой затеи. В сущности, это ведь был вполне разумный выход.
Но я почему-то тряхнул головой, сказал себе: «Ладно, давай попробуем. Если не выйдет – ты еще успеешь вернуться сюда и сделать, что задумал» и усталыми небольшими шагами вышел из комнаты. Хорошо хоть, идти было недалеко. Кирилл жил в доме напротив, но мне не хотелось сейчас пересекать улицу. Тем более, что для тех, кто покупал у него алкоголь был другой путь. Я прошел по коридору – медленно, почти расслабленно и вечная здешняя вонь меня почему-то совсем не раздражала, и подошел к маленькой железной двери, ведущей в каморку под лестницей. Кем был проложен этот путь, когда и для чего – я не знаю. Внутри на кирпичных стенах было множество надписей – некоторые из них были моими, некоторые я понимал, другие хоть и были написаны привычным мне алфавитом, и вполне понятными словами, складывались тем не менее в совершенно бессмысленные предложения. Даже не бессмысленные – где-то у подкорки крылось понимание, чесалось и не давало покоя, но поймать его было невозможно. Я взял за правило отворачиваться от этих странных посланий и не читать их.
Я открыл дверь, наклонившись, прошел – высотой проем был где-то в метр, может, чуть больше, и огляделся. Все те же исписанные мелом голые кирпичные стены, бетонный пол и протоптанная в пыли дорожка следов к черному люку в центре каморки. Я поднял его – ржавое железо гадко заскрипело по коже - и прыгнул в низ. Здесь было невысоко: я стоял в туннеле, но голова и плечи торчали наверху. К сожалению, снизу люк не открывался, поэтому пришлось оставить все как есть.
На четвереньках (здесь можно было и идти, склонившись в три погибели, но так получалось быстрее) я пополз вперед, глядя в пол. Здесь и начинались эти непонятные записи, а уж сейчас у меня точно не было ни малейшего желания читать их.
Через определенные промежутки по полу проходили швы бетонных блоков. По ним мы и измеряли расстояние – мне нужен был тридцатый. Возле него нужно было приподняться и аккуратно ощупать потолок. Рано или поздно вы должны были найти толстый промасленный шнур. Как система работала – я опять-таки не знаю. Но если дернуть за этот шнур, где-то у Кирилла звенел звоночек, он спускался и поднимал люк.
На этот раз ожидание было довольно долгим – оно и понятно, Кирилл, наверное, давно спал, когда я позвонил. И пока я сидел в темноте, не желая тратить сейчас свой единственный коробок, мне в голову пришла одна мысль. Я ведь пока еще не думал, как буду сбегать из города. Делать это нужно было немедленно – во-первых, близится рассвет, во-вторых, скоро выяснится, в какой именно канцелярии начался пожар и кто именно там оставался допоздна. Сейчас меня еще не ищут, это наверняка. Но уже с началом рабочего дня я стану подозреваемым номер один. Ну, может, чуть позже, когда они допросят Наталью и Аню с Верой.
Люк над головой открылся, в туннель медленно опустился сероватый свет. В проеме я увидел неясный, толстый силуэт Кирилла.
- Почему так поздно? – спросил он, подавая мне руку.
Я поднялся наверх, посмотрел на пухлое, бледное и недовольное лицо и спросил: Кирилл, а куда ведет этот тунелль?
Он недовольно пожал плечами, - Откуда я знаю? Куда-то ведет. Ты брать что-нибудь будешь?
- Да. Пойдем, - обыкновенно все покупки мы совершали в его комнате, но тут он остановил меня.
   - С ума сошел? Так поздно я к себе никого не поведу. Говори, что надо, я принесу, - Тут он вдруг увидел мой большой пакет и засмеялся, - Что, натурой вздумал расплачиваться?
- Нет. Просто возьму много. Решил, что так безопаснее, чем таскаться к тебе через день, - я даже почувствовал гордость, так ловко мне удалось соврать.
-Ну-ну. Чего берешь-то?
Я вздохнул. План ограбления провалился, а список у меня был подозрительным. Оставалось надеяться только на сонное состояние Кирилла. И на то, что у него самого рыльце в пушку, - Значит, так. Бутыль спирта. Чистого, не разбавляй, - добавил я, поймав его удивленный взгляд, - Пять, нет, десять коробков спичек. Хлеба, сколько есть. И сухих супов.
- А самому в магазин утром не сходить?
- Какая тебе разница? Заплачу, сколько скажешь.
Он хмыкнул.
- Дальше. Что у тебя есть из лекарств?
- А что тебе нужно? Валиум, барбитураты…Есть даже гликодин! – гордым шепотом добавил он.
Что это за гликодин такой, я понятия не имел, - А есть, эээ, ну, словом, что-нибудь от простуды? Просто лекарство, понимаешь.
Он удивился еще больше, - Ладно, посмотрим. Жди здесь, только сиди потише.
Он еще раз неодобрительно на меня посмотрел, повернулся, и грузно вышел из каморки.
>> No.12386
>>9282
продолжение-то будет?
>> No.12671
>>11975
Что это за гликодин такой, я понятия не имел, - А есть, эээ, ну, словом, что-нибудь от простуды? Просто лекарство, понимаешь.
Он удивился еще больше, - Ладно, посмотрим. Жди здесь, только сиди потише.
Он еще раз неодобрительно на меня посмотрел, повернулся, и грузно вышел из каморки. Я сел у края люка и спустил ноги в проем. Вдруг спохватившись, подтянул к себе пакет, вытащил нож и спрятал в руке, прижав холодное лезвие к нежной белой коже тыльной стороны. Пока все вроде бы идет хорошо. Пока все вроде бы хорошо. Он принесет товар. Я достану нож, просто пригрожу ему и уйду по туннелю. Если заблужусь – просто вернусь обратно. В любом случае, немного посидеть в подполье будет неплохо. Все хорошо, по крайней мере, я знаю, что сейчас будет делать.
Вдруг что-то скользнуло по моим спущенным вниз ногам. Я не успел даже испугаться, как это прохладное шелковистое движение повторилось. Я вскрикнул, подтянул ноги к груди и, не удержав равновесие, кувырком свалился вниз. Боли я даже не почувствовал, но на какой-то миг оказался в полнейшем неведении относительно того, где я, и как там оказался.
На меня смотрел кто-то белый. Кожа у него была такая белая, что даже немного светилась в темноте. «Впрочем, ему это не идет», - хихикнул внутри меня кто-то, полюбивший все эти головокружительные смены мест действия и героев. Глаза у него были очень большие и ярко-голубые – вместе с белой кожей это выглядело пугающе.
- Ты кто? – мне хватило духу начать диалог без помощи ножа.
Он смотрел на меня своим белым лицом и жутковатыми глазищами, затем кивнул и очень быстро сказал: Онивыпустиликрысок.
- Что? – вздохнул я. Мне самому было странно, что я его не боялся. Он, правда, походил на ребенка – уж не знаю, правда, чем, и к тому же у меня был нож, но все равно это было необычно. И сидя в темноте перед странным человечком я вздрогнул. Я испугался отсутствию страха перед ним.
- Онивыпустиликрысок, - еще быстрее сказал он и как-то беспокойно задвигал плечом. Я молчал.
Он моргнул, - Быстрейзамнойползи, - и резким, каким-то насекомоподобным движением скакнул мимо меня и легонько топоча, помчался по туннелю. Я пожал плечами и полез обратно в каморку. Странный человечек – мне уже начало казаться, что он мне просто привиделся, - почему-то поднял мне настроение. Наверное, дело в том, что его существование – он ведь все-таки был? – означало наличие лазеек в этом мире. Не все так просто и не всех можно поймать. А значит, у меня есть шанс.
Едва я подтянулся на руках и переволок уставшее тело через край люка, как со всех сторон ударил свет – не привычный, бледно-желтый, а нестерпимый, острый белый свет. От тени каморки не осталось ни пятнышка – всюду была невыносимая пустая белизна. На какую-то секунду я подумал, что я ослеп, но тут же услышал голоса. Сухие, громкие, голоса, как будто кричавшим чуть подрезали связки, как птицам подрезают крыло.
Я то ли свалился, то ли сам бросился назад в туннель и пополз вперед, в добрую темноту. Голоса позади резко смолкли, мне послышался чей-то тихий смешок, но все это было как будто за тонким стеклом, как бы не совсем в том мире, в котором, спотыкаясь, я лихорадочно бежал на четвереньках, глядя под ноги и не видя ничего. В моей голове бушевал океан – не страха, не ярости, а скорее голого, безо всякого содержания, чувства. Клокочущая, взбивающаяся пустота. Наверное, тоже самое чувствует заяц, убегая от волка – как будто попал в вихрь.
Но постепенно я успокаивался и все яснее мне слышалось мерное клацанье позади. Клик-клак, клик-клак-клок, клик-клак, клик-клак- клок. У меня не было сил обернуться – да и чтобы я увидел? – и не было сил ползти быстрее. Почему службисты не спустились в туннель, не попытались поймать меня?
Клик-клак, онивыпустили, клак-клок, выпустиликрысок, клик-клак, онивыпустили, клик-клак-клок, онивыпустиликрысок.
Мне стало страшно. Эти слова «онивыпустиликрысок», в них было что-то, точнее сейчас в них что-то появилось. Содержание. Теперь эти слова наполнились содержанием. Казалось, все мое тело изнутри засыпали льдом, или сверкающими холодными монетками – как засыпают набивку в куклы.
Я вдруг заметил, что из глаз моих непрерывно текут слезы.
Клиик-клаак, клиик-клак-клок, клиик-клаак, клиик-клак-клок..Звук стал не то чтобы громче, а полнее, обьемнее и вместе с тем, протяжнее. Теперь кликанье было не сзади, а отовсюду.
Пробиваясь сквозь безумие, я сообразил, что к крыске сзади добавилась еще и крыска спереди. У меня был нож и от этого мне стало смешно. Нож! Ха-ха-ха! Да его можно бросить прямо сейчас и ничего не изменится. А еще…А еще им можно убить себя, не дожидаясь этого мутного кошмара.
>> No.12862
>>12671
Казалось, все мое тело изнутри засыпали льдом, или сверкающими холодными монетками – как засыпают набивку в куклы.
Я вдруг заметил, что из глаз моих непрерывно текут слезы, и от этого мне стало еще страшнее.
Клиик-клаак, клиик-клак-клок, клиик-клаак, клиик-клак-клок..Звук стал не то чтобы громче, а полнее, обьемнее и вместе с тем, протяжнее. Теперь кликанье было не сзади, а отовсюду.
Пробиваясь сквозь безумие, я сообразил, что к крыске сзади добавилась еще и крыска спереди. Не было никакого толку ползти дальше – но я продолжал. Мысль о том, что это ударит сзади, загонит, как животные загоняют животных, была ужасна. Лучше уж так… Надо только постараться зажмурить глаза, когда мы сблизимся – чтобы успеть не столкнуться взглядами.
Клацанье впереди звучало все громче, теперь слышны были и узоры мелодии: клик(шшарх)-клак(шшарх), клик(шшарх)- клак-шшарх-клок. Мне казалось, что я слышал уже, как трескаются песчинки под шагами крыски. Клацанье сзади, напротив, кажется совсем пропало. Мелькнула и тут же убралась обратно идиотская мысль бежать в обратную сторону. Впрочем, я уже не бежал.
Боли в уставших мышцах я не чувствовал, но почему-то ужасно болела голова. Я чувствовал странную влажность на поверхности бетона и не сразу сообразил, что просто стер ладони до крови.
Клацанье было теперь просто оглушительным, оно заполняло весь туннель, оно заполняло всю мою голову. Странно, что крыска до сих пор не здесь. В конце концов, я просто повалился набок и лежал в волнах звука, переливающихся по туннелю. Да, вот оно. Звук стал еще громче и плотнее, живее. Я закрыл глаза, но ничего не изменилось – чернота не стала даже гуще.
Клацанье вдруг мгновенно стихло. Я полежал немного, сжавшись в тишине, а потом зачем-то открыл глаза и медленно сел. Передо мной сидел на корточках белый – тот самый, с голубыми глазищами. В руках у него было нечто вроде металлического барабанчика непривычной формы. Он моргнул и улыбнулся, растянув бесцветные губы.
- Я притворился. Я прогнал крысок. Иди-шагай за мной.

Я прожил с ними почти целый месяц. Не знаю, кто они такие. Мертвые дети – вот что чаще всего приходило мне на ум. Или призраки убитых детей. Или адаптировавшиеся к новой жизни болотные огоньки – во всяком случае, им очень понравилась история о Билли-со-свечкой.
Но все же чаще всего я думал о них, как о мертвых детях. Они любили незамысловатые песенки без слов – наверное, им так нравилась сама идея рифмы, что они не считали необходимым обогащать песню еще и смыслом. Мелодии были быстрые и с ноткой некоего трагического оптимизма. Они любили танцевать под барабанчики из выброшенных жестянок и флейты, выточенные из твердых грибов. Они очень любили желтые и красные цвета – обрывок ткани такого цвета, повязанный на шею или в виде браслета на запястье служил украшением и, кажется, еще и амулетом на счастье. Огня они не знали и не были им особенно впечатлены. Моими спичками никто особенно не заинтересовался.
Пищей служили грибы, росшие на стенах второй канализации. Я так и не понял, просто ли собирали они их, или выращивали. Вода бралась тоже из канализации и очищалась посредством заклинаний и музыки. Не знаю, работало ли это, и если работало, то как; во всяком случае, воду можно было пить. Свои грибы, кстати, они запрещали мне есть и приносили мне откуда-то хлеб и сыр.
>> No.13188
>>12862
Пищей служили грибы, росшие на стенах второй канализации. Я так и не понял, просто ли собирали они их, или выращивали. Вода бралась тоже из канализации и очищалась посредством заклинаний и музыки. Не знаю, работало ли это, и если работало, то как; во всяком случае, воду можно было пить. Свои грибы, кстати, они запрещали мне есть и приносили мне откуда-то хлеб и сыр.
Я помогал им, как мог. Толку от меня было, конечно, мало – отчасти и потому, что вообще дела, работы здесь было мало. Грибы росли сами по себе, или требовали минимального ухода. К очищению воды меня не подпускали, к вылазкам на поверхность – за тканями и пищей – тоже. Но вообще большую часть времени они пели, танцевали и спали. Единственной постоянно необходимой работой были дозоры – иногда крыски из сухих туннелей первой канализации спускались вниз. Чтобы хоть как-то отблагодарить своих спасителей и не быть обузой, я постоянно вызывался в дозорные. Меня обучили игре на особом барабанчике – определенный ритм в точности, только намного громче, повторял звуки, издаваемые крысками при беге. Они почему-то пугались и уходили. Каждый раз, как я отправлялся в дозор, мне с трогательной серьезностью повязывали на руки и шею красные и желтые ленты – на удачу. Я благодарил их вполне искренно – впервые в жизни кто-то обо мне заботился, да еще таким очаровательным детским колдовством.
Обвязанный ленточками и с барабанчиком в руках я шел к лестницам. Это, собственно, были никакие не лестницы, а широкие вертикальные проемы длиной около метра, соединявшие верхнюю и нижнюю канализации. Там я с удобством устраивался на изгибе толстой трубы и принимался скучать. Обыкновенно за все мое дежурство ничего не происходило и большую часть времени я выцарапывал своим ножом рисунки на стенах (все больше жанровые сценки из собственного прошлого) или от нечего делать постукивал по барабану. Звук у него был металлический, резкий и обрывистый, играть полагалось костяшками пальцев. К задней части жестяной мембраны были прикреплены металлические струны разной толщины. Таким образом, звук создавался не только колебанием мембраны, но и колебанием струны, в место натяжения которой вы попадали.
За каждое дежурство я успевал сочинить и сыграть штук десять разных ритмов, которые забывал на следующее же утро. Только один из них мне запомнился, так как, вероятно, только он и был вполне хорош (или, напротив, был как раз худшим). И сидя в окружении старинных белых труб и толстых мотков проводов, я частенько наигрывал его: тарарум-тарарум, тим-тарарам-там, тарарум-тарарум, тим-тарам-тим-там. Барабанчик гудел, звенели струны, и звук неистовым блестящим вихрем метался меж тесных бетонных стен.
Я сидел и играл, весь поглощенный звуком, не поднимая головы от блестящего кружка, по которому танцевали мои пальцы, как вдруг в мелодию вбилось диссонирующее постукивание. Я выбился из легкого транса, порождаемого ритмом, и взглянул на свои руки. Но нет, сжатые кулаки мерно стучали все в том же танце. Все правильно. И вдруг снова – легкое, надтреснутое постукивание в уголке ритма. И еще раз, и еше. Я в замешательстве остановился. Клик-клак, клик-клак-клок. Черт! Заигравшись, я не услышал приближения крысок. Я нервно начал постукивать по барабанчику, естественно, сбился – а клик-клак-клок был все ближе – поудобнее перехватил барабанчик коленями и принялся стучать со всех сил. Громовое клаканье било со всех сторон, а мне становилось все страшнее. Мне казалось, что это не барабанчик, а приближающиеся крыски, несущиеся сквозь темноту, создают этот звук. Мне казалось, что я играю неправильно. Что я вообще не играю, что барабан сломан, а крыски уже совсем рядом. Меня предупреждали об этом и говорили, что главное – не поддаться панике и не переставать играть. Не знаю, что меня больше удержало от того, чтобы отбросить барабан и молча ринуться бежать – эти предостережения, или просто оцепенение, инерция хоть какого-то действия.
Но я стучал и стучал. Вдруг мне подумалось, что наоборот, крыски давно ушли, а я все играю и играю, может быть, уже несколько часов. Я подумал начать считать удары, чтобы хоть как-то сориентироваться в застоявшемся пруде времени, но я стучал слишком быстро.
Наконец, сердце унялось, я немного пришел в себя и оборвал ритм. Тишина. То есть не тишина, а такое гулкое, звенящее отсутствие звука.
Вечером я спросил, видел ли кто-нибудь когда-нибудь крысок? Как выяснилось, никто. Только слышали.
С того дня во мне исподволь зрело желание – даже не желание, нет, скорее, осознание необходимости оставить их общину. Я начал понимать, насколько чужд их миру. У них не было имен и представления о времени, они видели небо только ночью и не верили рассказам о солнце, я был благодарен им – но все равно не мог отблагодарить, потому что был слишком далеко. Да и непонятно было, существовала ли эта благодарность в их мире? В их понимании мира? Никто никогда не вспоминал о тех событиях и я вскоре не мог отличить своего спасителя от других обитателей второй канализации. Они умели менять цвет глаз и у них не было имен.
Через неделю я отправился в путь. Как мне рассказали, вторая канализация кончалась у большой подземной реки. Если идти вдоль ее берега, то можно было дойти до пещер, откуда был выход наружу. На холод – так они обычно говорили о поверхности. «Пойдем на холод, унесем веселых цветов!»
Я ушел, обвязанный красными и желтыми лентами, с барабаном-оберегом и флейтой, на которой я не умел играть. На глазах у меня были слезы.
>> No.13293
>>9282
Аноны, вы вообще читаете мои стены текста?
Вроде бы начало многим понравилось же, а теперь как-то перестали отписываться.
Лол, не то чтобы я хотел потешить свое чсв, просто может я скатился в говно и сам не заметил.
Ну или всем лень преодолевать капчу для старых тредов.
>> No.13296
>>13293
Да, читаем. По крайней мере, я.
Очень нравится. Тоску какую-то навевает... хотя похоже, так и задумано.
Пиши ещё, получается отлично.
>> No.13339
>>13296
Спасибо.
Ну, там постепенно по ходу освобождения сознания героя будет повеселее. Во-всяком случае, планирую так.
>> No.13474
>>13188
Через неделю я отправился в путь. Как мне рассказали, вторая канализация кончалась у большой подземной реки. Если идти вдоль ее берега, то можно было дойти до пещер, откуда был выход наружу. На холод – так они обычно говорили о поверхности. «Пойдем на холод, унесем веселых цветов!»
Я ушел, обвязанный красными и желтыми лентами, с барабаном-оберегом и флейтой, на которой я не умел играть. На глазах у меня были слезы.
- Почему ты не выполняешь упражнения?
Я молчал.
- Почему ты не выполняешь упражнения? – Она нависала надо мной, огромная, обтянутая каким-то гадким цветастым платьем. Я сжимал кулаки и упрямо молчал.
- Все выполняют, а ты не желаешь работать?
- Нет, не все! – со слезами возмущения крикнул я.
- Так, хватит. Все занимаются и ты будешь. Понятно? Давай, работай, а я посмотрю.
Я молчал. Я смотрел в пол. Сжимал кулаки.
- Ну! – громоподобно закричала наставница.
- Не буду, - тихо сказал я и сердце ушло в пятки.
- Ах, не будешь, - со сладострастным возмущением проговорила она, - Неее буууудешь..
Она схватила меня за ухо и поволокла из класса. Я волочился за ней, как кукла и старался быстрее перебирать ногами – с ужасом я чувствовал, что ухо отрывается, что еще чуть-чуть и оторвется совсем.
- Нееее бууудеееешь, - с удовольствием шептала наставница, - Неееее бууудееееешь
Шептала, пыхтела и волокла меня по совсем пустому коридору, а гул голосов из моего класса становился все глуше, темнее и дальше.
Мы спустились по лестнице, свернули налево, потом еще раз, и оказались в бледно освещенном закутке с желтыми стенами. Закуток кончался маленькой белой дверью. Я весь дрожал – от холода или от страха, не знаю. Скорее всего от того особого чувства судьбы, от чувства близких и неотвратимых событий, что часто вызывает озноб.
Наставница наконец отпустила мое ухо.
- Можно к вам? – постучавшись, любезным тоном спросила она. Волна отчаяния и ненависти всколыхнулась во мне от этой подлой любезности.
- Да, заходите – ответил молодой женский голос. Голос был холодный, под стать белоснежной двери.
- За мной, - не оборачиваясь, приказала наставница. Ударить бы ее, ударить бы прямо по облепленной кудрями голове, повалить, чтобы слышать, как хрустнут об пол зубы…
Я вошел вслед за ней. Комната была очень светлая, очень чистая и очень пустая. Окно, металлическая кровать без матраса, кушетка и обыкновенная школьная парта.
За партой сидела женщина в белом халате. Она была какая-то…Очень далекая, другого слова не подобрать. Еще у нее была белая кожа и очень красивые волосы.
- Да? – голосом, похожим на фортепиано в первой октаве, голосом прозрачным и чистым, как далекий ручей, спросила она.
- Вот, - пропыхтела наставница, - Вот, не желает выполнять упражнения.
- Почему же? – она перевела взгляд на меня.
Наверное, я почувствовал в ней союзника. Или, что вернее, понял, что для нее, из ее дали, нет никакой разницы между мной и наставницей, никто не прав и никто не виноват. Не знаю. Во всяком случае, я неожиданно сам для себя сказал, - Потому что это унизительно.
Наставница с громким сипом втянула в себя воздух и хотела, наверное, что-то сказать, но не успела.
Женщина за партой спокойно ответила: Понятно.
Она повернулась к наставнице, - Я займусь этим. Прямо сейчас. Он вернется через сорок минут.
   - Можно и дольше, - искательно улыбнулась наставница, - Сколько необходимо. Как-нибудь его отсутствие переживем, - добавила она и робко хихикнула.
- Сорока минут вполне достаточно. Всего хорошего, - холодно ответила женщина.
Наставница еще немного попыхтела, постояла и, пробормотав прощания, тихо вышла.
>> No.13829
>>13474
- Сорока минут вполне достаточно. Всего хорошего, - холодно ответила женщина.
Наставница еще немного попыхтела, постояла и, пробормотав прощания, тихо вышла.
Мы остались одни. Мне было холодно и странно посреди этой светлой пустой комнаты, перед этой далекой женщиной, мимоходом прогнавшей мою наставницу.
   - Садись, - сухо сказал женщина и начала что-то записывать на альбомный лист.
Я растерянно оглянулся – никакого стула в комнате не было.
- Туда, на кушетку.
Я послушно сел на светло-коричневую искусственную кожу. Не знаю, почему – я не чувствовал ни страха, ни возбуждения – но сердце колотилось так, что я даже слышал, как оно глухо, быстро ударяется о ребра.
- Значит, ты считаешь выполнение упражнений унизительным?
Сейчас я уже жалел о своей опрометчивой откровенности, но делать было нечего.
- Да, - тихо и быстро ответил я.
Она подняла голову от своего листа, как-то неопределенно улыбнулась и спросила:
- И что же в них унизительного?
Я молчал. Я мог ответить – но я знал, что мой ответ расценили бы как глупый детский каприз, как упрямство избалованного дурака.
Я сидел, уткнувшись взглядом в пол. Мне было очень грустно, очень тяжело и очень холодно. Когда же это все закончится?
- Ты не выполняешь упражнения, так как они кажутся тебе унизительными. Они кажутся тебе унизительными, потому что девочки их не выполняют, так? Но девочки и мальчики совсем разные и требуется от них в будущем совсем разное. Что же тут унизительного? Ты ведешь себя глупо и недостойно мужчины, - продолжала она ровным, механическим голосом.
Я наконец поднял глаза. Она говорила все это со все той же неподвижной, неопределенной улыбкой. Казалось, эта улыбка с каждым произносимым слогом становилась все больше – при этом ничуть не изменяясь, словно приближали картинку. Я чувствовал в ее словах привычный подвох, привычный обман – но, как всегда, не мог понять, в чем он состоит. И это было не главное. Незнакомая прозрачная комната, этот ровный голос, повторявший то же, что повторяли мне сотни раз, эта равномерно приближающаяся неясная улыбка – все походило на сон, не на кошмар, а на мутный сон, где нет страха, а есть только безвыходность, кромсающая сердце пустота и отчаяние.
У меня закружилась голова, комната плавно раскачнулась и вдруг резко опрокинулась назад. Надо мной, подрагивая, то чуть приближаясь, то взлетая вверх, висел бледно-голубой потолок. Я чувствовал сильную, острую боль, но не смог бы ответить на вопрос: где болит?
Кажется, все мое тело было напоено этой острой болью, похожей на слезы, но едва я думал: это болит голова, как становилось понятно, что болит все, кроме головы, едва я с ужасом думал: это локоть, кто-то воткнул мне спицу в локоть! - как боль в локте пряталась, исчезала.
Что теперь делать? Что теперь делать? Что теперь делать? – с ужасом шептал (или думал) я.
>> No.13855
Бамп годному рассказу.
Народ хочет ещё.
>> No.14601
>>13829
Кажется, все мое тело было напоено этой острой болью, похожей на слезы, но едва я думал: это болит голова, как становилось понятно, что болит все, кроме головы, едва я с ужасом думал: это локоть, кто-то воткнул мне спицу в локоть! - как боль в локте пряталась, исчезала.
Что теперь делать? Что теперь делать? Что теперь делать? – с ужасом шептал (или думал) я.
Кажется, на потолке разгорелось солнце – огромное белое солнце, такое светлое, что кожей лица я даже чувствовал дуновение горячего воздуха.
- Закрой глаза! Быстро, - чьи-то холодные пальцы пробежались по моей руке, я почувствовал запах спирта и мгновенный укол.
- Повторяй буквы: м, м, м, м, м, м, м, м, м, м, м, м, м – нескончаемым потоком, через равные промежутки ровный мужской голос повторял буквы. Больше всего это было похоже на метроном.
- М, м, м, м, м, м, м, м, м, у, м, м, м, у, м, м, м, у, ж, м, у, м, - я послушно повторял, белесое огромное солнце качалось надо мной, а голова словно плыла среди света и молочного тумана.
М, мум, нет, мужм, - вяло думал я, - Что это значит? Мжм, мум, нет, как это, сейчас..
- Не пытайся складывать слова! Не думай. Просто повторяй буквы.
И я продолжил повторять.
У, у, у, у, у, ж, ч, д, д, л, л, ж, ж, н, н, м, м, м, м, м, у, у, у, у, ж, ж, ч, д, д, д, д, д, д, д, д, д, л, л, л, л, л, н, н, н, н, н, н, у, у, м, м, м, м, м, у
Это больше всего было похоже на падение – причем не вниз, а одновременно во все стороны. Я бы не сказал, что это было плохо, но и повторения подобной процедуры не хотел бы.
Солнце погасло, я лежал среди фиолетовых бегающих теней и чувствовал прохладную кожу кушетки.
- Садись, поднимайся.
Ну вот, добро пожаловать в реальный мир. Я сел.
Женщина в белом халате и с каким-то явно потемневшим лицом спросила: С какого урока тебя выгнали?
Что? А, ну да.
- С труда.
- Ясно. Нет, не совсем то. Спустись в физкультурный зал, - она сверилась с какими-то записями, - Да, там сейчас как раз занятия. Скажешь преподавателю, что Инга Ларионовна велела тебе позаниматься один урок у них, немедленно.
Физкультура. Физкультура. Ненавижу, каждый раз в этом зале я как будто умираю и рождаюсь заново – но только уже слабее, без какого-то кусочка себя.
- У меня нет формы.
- Ничего, так позанимаешься.
Я нерешительно встал. Все? Или еще нет?
- Иди-иди.
- До свиданья, - вежливо ответил я и, едва прикрыв белую дверь, тут же возненавидел себя за эту вежливость. Какого черта? Она с тобой попрощалась? Поздоровалась? Уебок, какой же ты уебок.
И физкультура…Ладно, всего сорок пять минут. Перетерплю. Да и ничего такого там нет, ты просто реагируешь ненормально. Иди, спокойно иди, а всего через сорок минут все кончится. Сорок пять. То есть, если округлять – все пятьдесят. И почему все-таки сорок пять округляется до пятидесяти, а не до сорока? Наверное, от излишнего оптимизма.
Последние ступеньки. На лестнице холодно и чуть пахнет детским потом. Даже не сказать, чтобы пахнет – так, то мелькнет запах, то снова исчезнет.
Физкультура! И самому напрашиваться на эти унижения? То есть, конечно, не самому – но выглядеть это будет так. Будто мне не хватило. Будто я хочу еще. И вот пришел позаниматься дополнительно и прошу у учителя разрешения.
Ты хочешь еще, мальчик? Что, совсем не хочешь? Правда-правда?
Заткнись.
Меня бил озноб.
>> No.14635
>>14601
Там будет описание урока физкультуры (ну и не только, конечно).
Так вот, это нихуя не плод фантазии любителя фемдома. Похожая затея практиковалась в нескольких детских домах рашки. Скандал был громкий, думаю, помните. Кто хочет, найдет инфу, мне кажется.
Итак продолжение.
Ты хочешь еще, мальчик? Что, совсем не хочешь? Правда-правда?
Заткнись.
Меня бил озноб.
Дверь зала. Пробивается желтый рассеянный свет. Слышны гулкие, многократно отраженные оживленные голоса детей. Интересно, почему никто никогда не протестовал против физкультуры? Против труда – да, тут был далеко не один я, многие его не любили и многие иногда устраивали скандалы.
Но против физкультуры – нет, никогда. Может быть, они правы? Может быть, это действительно то, чего мы хотим и для чего существуем, просто пока сами не понимаем? Нет. Не может быть. Иначе почему мне так холодно и так тоскливо?
Я открыл дверь и, стараясь не глядеть на занимающихся, прошел в конец зала.
Я шел, глядя вниз и прямо, и передо мной тянулся одновременно блестящий и все же пыльный лакированный деревянный пол.
- Но, но! Ха-ха-ха! Но, конек, но! – я не смотрел на них, хоть и понимал, что эта отсрочка бессмысленна, что и я сейчас на сорок минут – нет, на все пятьдесят – превращусь в конька. Ненавижу это место. Ненавижу это место. Ненавижу всех здесь.
- Да?
- Инна Ларионовна сказала мне позаниматься этот урок у вас.
- Кто?
- Ин..Инга Ларионовна, извините, - молодец, всегда можешь дополнительно унизиться!
- Повнимательней! Ты должен быть уважительнее к женщине, тем более, к самой Инге Ларионовне.
Я кивнул. Она продолжала смотреть на меня.
«Почему я до сих пор не убил себя?» - подумал я и сказал: Я постараюсь.
- Ладно. Можешь позаниматься. У нас сейчас игры и менять порядок из-за тебя не будем. Давай сам, без пары.
- Х-хорошо.
Игра почти всегда была одна и та же – в ипподром. Мальчики были лошадьми, девочки, соответственно, жокеями. Все просто, но как в нее играть одному? Как в нее играть одному? – думал я, подходя к стенду с наколенниками, - Ведь без наездницы я, конечно, приду первым, но это будет нечестно. Или мне просто бегать на четвереньках туда-сюда? Вне соревнований? Да, наверное так. Ненавижу физкультуру. Ненавижу, ненавижу, ненавижу все здесь. Чтоб вы сдохли, ненавижу все в этом месте, - я бежал на четвереньках по залу с непривычной легкостью. В горле у меня тяжелым живым комом зрел плач. Не может быть, чтобы это было правильно! Не может быть, что так все и есть, и всегда было, не может быть! Не может быть – на пыльный пол уже падали слезы, я еле сдерживал рыдания, остервенело продолжая бежать.
Хохот детей, мелькающие перед глазами доски, крики «но!», падающие вниз и назад слезы, убыстряющийся стук моих наколенников об пол – все вдруг смешалось, сбилось с накатанного пути, пошло все быстрее и быстрее, громче и вместе с тем смутнее, размытее.
Я упал.
Лицо мое ласкало весеннее солнце, проглядывающее сквозь мягкие облака, вокруг кружился тополиный пух, я лежал, безмятежно щурясь в утреннее небо.
Вдруг плевок тяжело, как свинчатка, ударил мне в грудь.
Надо мной стоял Саша.
- Придурок! Мы – ужасны. Никакой болью не искупить наши грехи. А ты говоришь – держись!
Он наклонился и несколько раз ударил меня по лицу. Мне было невыразимо страшно.
>> No.14668
это... ОХУЕННО
>> No.14678
>>14668
Бамп. С удовольствием прочёл. Ожидаю продолжения. Интересно и пишешь весьма неплохо.
>> No.14821
>>14668
>>14678
Спасибо.
>>14635
Вдруг плевок тяжело, как свинчатка, ударил мне в грудь.
Надо мной стоял Саша.
- Придурок! Мы – ужасны. Никакой болью не искупить наши грехи. А ты говоришь – держись!
Он наклонился и несколько раз ударил меня по лицу. Мне было невыразимо страшно. Чувствовал ли я боль от его ударов? – Не знаю, все мое существо было переполнено страхом, я весь превратился в дрожащий комочек слабости, а надо мной нависало искаженное Сашино лицо и раз за разом кулак возносился вверх и падал вниз, как в каком-то танце.
Все померкло, мир потихонечку терял свою яркость, небо потемнело, а яростное лицо Саши становилось все более размытым.
- Эбанарот, кахою с ним возиться? Зачем он нам? Еды хватает, не тащи… - конец фразы утонул где-то в темноте.
- Ин’нах. Ты не понял что ли? Посмотри на него.
- Ну?
- Эбанама, не буть дураком. Это не службист.
- Вижу, что не службист. Кастратик, нанепоох?
- Ээ, нееет. Я с самого начала заподозрил. Он не похож на евнуха, нихуне похож.
Голоса становились резче, отчетливей. Я почувствовал какие-то неясные прикосновения, что-то мягко заскользило вдоль ног. Тусклая полоска света прорезалась, потонула в каком-то тумане и снова стала отчетливой. Надо мной был серый бетон с каким-то коричневыми наростами мерзкого вида.
- Аэба! Не службист, не кастратик…Я так и думал.
- Понепапинакоч… И что нам с ним делать?
Под серым бетоном возникло серое лицо, обрамленное тусклыми длинными прядями. Черт, женщина! Странно, мне казалось, что голоса мужские. Неизвестная занесла руку и я застонал (мне вдруг показалось, что кошмар продолжается).
- А, очухался, - лицо треснуло щербатой улыбкой. Меня рывком, больно отдавшемся где-то в животе, подняли и усадили.
Все-таки это был мужчина, только почему-то длинноволосый. В городе все, и я тоже, стриглись коротко. Вроде бы никаких правил на этот счет не было, но вряд ли кто-нибудь осмелился бы отрастить волосы.
За этим длинноволосым стояла еще какая-то смутная, грузная тень, этакая давящая глыба сумрака, но мне не хотелось вглядываться.
- Кто ты такой? Что делаешь здесь? – все ударения были расставлены неправильно, и сама фразировка, интонирование, расстановка пауз между словами были как в каком-то другом языке. Я даже не сразу понял его.
- Я…Я сбежал, - у меня не было сил даже на самую глупую ложь, к тому же я чувствовал, что здесь все по-другому и врать, может быть, вовсе не нужно и вредно.
- Сбежаллл? – именно так, умудряясь растягивать согласную, протянул волосатый, - И откуда же ты сбежал?
Откуда? Я и сам не знал, откуда. Город, вот и все. Но я начал понимать, что мир намного больше, чем можно себе представить и что нужны какие-то более точные обозначения.
- Из города.
- Понятно. Понятно, да. Тебе ведь все понятно, гопа? – обратился он к глыбе.
- Понятно, - прогудел этот тяжелый сгусток неясности. В его почти нечеловеческом голосе мне все же послышалась улыбка и жестокость.
Что-то пошло не так, что-то пошло не так! Мне стало зябко, волосы на теле встали дыбом. Где-то в диалоге я допустил ошибку, повернул куда-то не туда и все вдруг изменилось. Я заметил красноватые прожилки на белках волосатого, почувствовал какой-то густой мертвечинный дух, исходящий от глыбы за его спиной. Что я здесь делаю? Что вообще произошло?
Я ушел…я ушел от тех детей и вдруг зал, дети, потом Саша. Я потерял сознание? Может, это продолжение кошмара, может это тот же сон?
Но на коричневых наростах на потолке собирались блестящие капли, и свет лампочки сотнями сверкающих бликов играл в этих каплях, а потом они со звонким «цок!» падали на пол. Темнота впереди обладала оттенками, тонами, переходами. Я чувствовал шершавый и холодный бетон своей голой задницей. Черт, да я ведь раздет! Что вообще происходит? Что произошло?
Волосатый вдруг убрал с лицы улыбку, словно свел концы раны.
- Пойдешь с нами.
Он встал с корточек. Даже не встал, а так – распрямился, как согнутое молодое дерево или сжатая пружина. Я неуклюже поднялся, подтянул штаны. Бывало вам когда-нибудь холодно оттого, что знаете: что-то в вашей жизни скоро изменится, кардинально изменится, но вы никак на это повлиять не сможете и даже не узнаете, как и почему все произошло? Я сейчас чувствовал именно этот, глубокий, засевший где-то в сердце, во внутренностях, стылый лед, серую талую воду.
- Гопа, за ним. Дыши ему иногда в затылок, - добавил он и чуть улыбнулся.
>> No.15017
>>14821
- Гопа, за ним. Дыши ему иногда в затылок, - добавил он и чуть улыбнулся.
Мы шли долго, мне казалось, что мы шли уже несколько дней безо всяких остановок, без перерывов на пищу или сон. Конечно, это было не так – и все же неизменный туннель со слабыми лампочками через равные промежутки, размеренные, широкие и бесшумные шаги спереди и сзади, теплое, пахнущее звериной пастью дыхание в спину…



Аня бродила по задворкам интернета. По серым, брошенным форумам, маленьким сайтам, на которые заходили только их создатели – да и то изредка, в приступе ностальгии. По пустынным, безлюдным и всеми забытым окраинам информационного пространства.
Ничего особенного тут не было, по большей части все было однообразно, скучно и грустно. Но иногда можно было наткнуться на интересные вещи.
Так Аня однажды наткнулась на сайт неких «добропорядочных социалистов». Что такое социализм Аня примерно знала, слово «добропорядочный» тоже в толковании не нуждалось. Сайт радовал засильем какого-то особенно вырвиглазного красного, форумом, последний ответ в последнюю тему которого датировался 10летней давностью и библиотекой. Собственно, сайт и состоял из библиотеки и форума.
Сначала Аня заглянула на форум. Она находила особенное очарование в возможности понаблюдать за спорами, болтовней, непонятными вопросами и непонятными советами совершенно неизвестных людей, исчезнувших куда-то годы назад. В этом было что-то такое…нечто вроде утраченного единения, наверное, то же самое чувствуешь, навсегда расставаясь с хорошим другом. У Ани друзей не было.
Тот самый последний ответ был предупреждением. Яростным и довольно интригующим.
- Николай Гаврилович! – писал некий toshi, - Если вы не прекратите добавлять лживую подрывную литературу я, как социалист и просто как честный человек, буду вынужден немедленно на вас донести!
Ответа от неизвестного Николая Гавриловича не последовало. Интересно, прекратил ли он добавлять лживую подрывную литературу? И если нет, состоялся ли все-таки донос?
В любом случае, библиотеку наверняка давным-давно почистили. Но даже этого бледного намека, тени каких-то прошедших и не оставивших следа событий, хватило, чтобы Аня полезла в библиотеку. Позже она думала, что это не было случайностью. Что она сама искала, просто не знала, что именно. Позже, засыпая в сладком предвкушении завтрашнего дня, она исподволь, тайком думала, что это не было случайностью, что так или иначе она встретилась бы с чем-нибудь подобным - потому что так должно было быть, потому что она родилась социалисткой. Еще позже, в камере, она мучилась кошмарами, в которых эта находка оказывалась ловушкой, провокацией, устроенной кем-то и все, что было потом, развивалось по задуманному сценарию и от нее во всем этом не было ничего – ее действия были только водой, текущей по прокопанному кем-то руслу. Эти кошмары изматывали. Эти кошмары были хуже избиений, хуже тесной камеры, хуже духоты – духоты двадцать четыре часа в сутки, духоты неделями, когда приходится напрягаться при каждом вдохе.
Сначала библиотека разочаровала. Какие-то мелкие брошюрки, больше всего напоминающие инструкции для работников не имеющих никакого значения производств. «Эволюция социализма и эволюционный социализм» - тьфу, с первых строк так и брызжет этот безжизненный канцелярский слог, «История деградации троцкистского движения на примере сексуальных девиаций лидеров» - сплетни и скабрезности, к тому же скучнейшие – ничего шокирующего в сексуальных девиациях лидеров троцкисткого движения Аня не увидела. Что еще? «Женский вопрос в социализме» - к черту, пафосное изложение школьных уроков обществознания и не более того.
И где же лживая подрывная литература? В библиотеке не указывалось, кто именно добавил материал. Николая Гавриловича можно было искать часами, а результат наверняка оказался бы сплошным разочарованием.
>> No.15058
>>15017
И где же лживая подрывная литература? В библиотеке не указывалось, кто именно добавил материал. Николая Гавриловича можно было искать часами, а результат наверняка оказался бы сплошным разочарованием.
Аня вернулась на страницу того давнего спора. Нашла пост, на который столь живо отреагировал toshi. Пост (учитывая реакцию на него) отдавал этакой интеллигентной доброжелательностью и наивностью.
«Нашел пару редких книг. Сканы лежат здесь - http://127.0.0.1:7657/index.jsp».
Ну вот. Кто ищет, тот всегда найдет.
По ссылке была сборная солянка из работ некой Ульрики Майнхофф (богиня знает кто), романа какого-то Н.Г. Чернышевского «Что делать?» (мужчина-писатель, ну надо же) и каких-то вовсе анонимных стишков. Несмотря на вполне достоверный вид отсканированных страниц Аня почему-то немедленно заподозрила в авторстве самого Николая Гавриловича.
Стихи Аня проигнорировала, с «Что делать?» решила тоже подождать и взялась за Майнхофф. Она читала всю ночь. Это было…удивительно и прекрасно. Сложно сказать, что именно так поразило Аню. Очень многого она не понимала. В большинстве статей речь шла о каких-то событиях здесь и сейчас (то есть тогда и там), которые требовали таких-то и таких-то действий.
Но сам слог, решительный и живой, полный энергии, весь полный вихря, который когда-то носился по земле и что-то там сокрушал. Каждое слово молниеносно, как волшебный боб, прорастало крохотным упрямым растением с жесткими листьями. Каждое слово цеплялось за жизнь, вкручивалось в нее, было самой жизнью, было неотделимо от нее и по своей воле упрямо, жестко коверкало тяжелую почву, заставляло ее принять другую форму и сменить свой цвет.
В конце сборника была приложена краткая биография Ульрики Майнхофф. Теперь Аня была потрясена. Одно дело читать статейки – да, хорошие, но ведь это просто болтовня, и совсем другое - узнать, что это все было на самом деле. Что это вовсе не болтовня, что так все и было.
В конце Аня разрыдалась. Это были не просто слезы – все внутри как-будто перевернулось, словно ее всю перетряхнули и на поверхности появилось что-то другое, до этого скрытое.
Это были ее первые слезы. То есть не первые, конечно. Ей было 12 лет и уж когда-то она наверняка плакала, но было это так давно, что она этого не помнила. И не то чтобы она была так уж хладнокровна и несгибаема – скорее, до этого у нее не было никаких особых причин для рыданий.
Опустошенная слезами, ошеломленная своим открытием, Аня сидела перед монитором. Из окна пробивался серый рассвет, в лицо неярким голубоватым светом дышал монитор.
Ну, ничего. Ничего, сволочи. Мы еще посмотрим. Ничего еще не кончилось, борьба продолжается.
С этими сладкими мыслями, чувствуя себя очистившейся и перерожденной, Аня заснула.
В тот день она, конечно, в школу не пошла. Проснувшись поздно, в 2 часа дня, она долго и с тревогой глядела в зеркало. Да, черт побери, что-то в ней изменилось за эту ночь! Глаза блестели, да что там, они серебристо, влажно сверкали, как вода под летним солнцем. Черные волосы тоже как будто выросли за ночь. Грудь…Ну, грудь осталась как была. То есть как не было, так и нет. Да и черт с ней. Вряд ли Ульрика беспокоилась о таких вещах.
Весь день Аня составляла листовку. Это было довольно тяжело, чуть ли не перед каждым словом она останавливалась в раздумьях – можно ли так сказать? И как лучше сказать?
Листовка должна была впечатлить, она должна была ошеломить и увлечь читателя – но как этого добиться, вот в чем вопрос? Самой Ане читать свои воззвания было скучно. Но, рассудила она, ведь одноклассники-то Ульрику не читали. Их поразит и это.
Вот тоже проблема. Кому адресовать листовку? С одной стороны, лучше бы все-таки девочкам. Девочкам, по-крайней мере, преподают историю и обществознание. Кроме того, Аня знала, как разговаривать с девочками, как вообще к ним обратиться, и понятия не имела, как имеют дело с мальчиками. Но Аню не покидало стойкое предчувствие того, что одноклассницы ее просто высмеют.
С другой стороны, агитацию нужно вести среди угнетенного класса. Но как, как это сделать? Просто подойти к одному, отдать пачку листовок и велеть всем раздать? Бред.
Нельзя не признать, что это ей нравилось. Теперь она занималась делом, а не какими-то глупостями. Аня с небрежной ловкостью человека, целыми днями сочиняющего революционные памфлеты и прокламации, заваривала себе кофе (раньше ей и в голову не приходило пить кофе днем, да еще по нескольку чашек), садилась за компьютер и печатала. Откидывалась на спинку кресла и задумывалась. С тяжелым вздохом вносила правку в текст. Положительно, в жизни революционерки были свои плюсы.
К вечеру и листовка, и план были готовы. Текст ее был целиком и полностью основан на статье Майнхофф «Бедный – значит глупый» и содержал в себе призыв объединяться и требовать одинаковой школьной программы и отмены обязательных дежурств. Дежурства были только для мальчиков и Аня гордилась своей непредвзятостью и чувством справедливости. План также основывался на существовании этих самых дежурств.
>> No.15294
>>15058
К вечеру и листовка, и план были готовы. Текст ее был целиком и полностью основан на статье Майнхофф «Бедный – значит глупый» и содержал в себе призыв объединяться и требовать одинаковой школьной программы и отмены обязательных дежурств. Дежурства были только для мальчиков и, пожалуй, можно было и погордиться своей непредвзятостью и чувством справедливости. План также основывался на существовании этих самых дежурств.
Уроки начинались в девять утра. Но, как припоминала Аня, когда она ни приходила, всегда все мальчики уже были в классе. Почему они приходили раньше, она не знала. Но надеялась, что это не какой-нибудь дополнительный перед-первый урок, а уборка класса или нечто вроде того.
Уже ночью, когда мама заснула, Аня распечатала тридцать копий своей листовки (с расчетом на то, что дальше одноклассники уж сами распостранят революционный призыв), поставила будильник на час раньше обычного и улеглась спать.
Она думала, что будет долго ворочаться, волноваться и мечтать о завтрашнем дне – и даже специально стащила на этот случай упаковку снотворного из маминой аптечки – но заснула почти сразу. Ночью ей виделись сцены погони на заснеженных, полудеревенских окраинах города, железнодорожная насыпь, на которую, проваливаясь по колено в снег, карабкался кто-то, а за ним легко и азартно мчались огромные немецкие овчарки и люди в темных одеждах и с пистолетами.
Утром Аня перечитала свои листовки (и на этот раз осталась более чем довольна), позавтракала и занялась делом. Еще вчера ей подумалось, что просто так ее никто слушать не будет. Нет авторитета.
Разумеется, она не собиралась подписываться, но ведь у анонима-то точно никакой репутации не может быть. В конце концов, с чего бы им, прочитав листовку «вставать и объединяться»? Сама и вставай.
Надо было как-то подтвердить свое право на такие призывы и такие требования.
Первым делом Аня отправилась в мамину спальню. Журналы, витамины, еще раз журналы, Анин учебник по математике (единственный след от давней и безуспешной попытки подтянуть дочь), разного рода безделушки, из тех, что и надевать неприлично, и выбросить жалко. Ага! Вот и косметичка.
Аня с некоторой робостью уставилась на гору разного рода флакончиков, тюбиков, каких-то разнокалиберных щеточек, приятно-округлых коробочек кремовых цветов и богиня знает чего еще.
Не то чтобы она еще ни разу не красилась. Нет, разумеется, на разного рода праздники и школьные торжества Аня подкрашивала губы и замазывала веснушки тональником. Но ведь это совсем не то.
Сомнительно. Все это было сомнительно. Вряд ли ей удастся нормально, по-взрослому накраситься, да еще так, чтобы основательно изменить внешность. Скорее всего, выглядеть она будет по-идиотски. Одно это уже не слишком вдохновляло, но ради революции потерпеть разок было можно.
Но ведь и толку никакого не будет. Перекрашенную школьницу, покупающую фейерверки посреди учебного времени, наверняка запомнят. Аня представила: вот она, с ярко-красными губами, бронзовым и осыпающимся от пудры лицом, просит: «Вот этих, и еще вот этих вот, дайте пожалуйста».
Глаза ее закрыты огромными темными очками, а голос, натужно изменяемый, то зловеще хрипит, то пронзительной фистулой пугает продавца.
Нет уж, спасибочки. Эх, если бы у мамы была краска для волос!
Аня подумала, и решила ограничиться замазыванием веснушек. Скорее всего, им и в голову не придет связать небольшой взрыв в одном конце города и покупку фейерверков в другом. Этих магазинов наверняка целая куча, и в каждом за этот день уж по пятерке покупателей-то будет.
Конечно, фейерверки – это не булка с хлебом. Да и сезон сейчас самый неудачный. Беспраздничный сезон, разве что конец школьного года через три месяца.
В конце концов, может у нее день рождения? Имеет человек право отметить его салютом?
>> No.15308
Если что, ОП, у тебя теперь читателем больше.
>> No.15312
>>15308
Я рад. Так как вас уже примерно 2-4 анона, то есть вопрос.
Как вы думаете, не лучше ли последнюю часть (про Аню) переписать заново?
Мне она кажется на порядок хуже предыдущих с главным героем-куном, но я автор и не могу адекватно оценивать.
К тому же как-то я все больше сомневаюсь, что у меня получается не фальшиво говорить от лица 12летней девочки. Если здесь есть 12летние девочки (ох, лол), то и их хотелось бы послушать.
В общем, что скажете?
>> No.15313
>>15308
И еще один.
>>15312
Когда увидел
> романа какого-то Н.Г. Чернышевского «Что делать?»
, заинтересовался. Но увы, мои надежды пока не оправдались... хотя все-еще надеюсь, что ГГ таки удосужится прочитать это произведение, а там...
P.S. 12-ти летняя девочка из того мира несколько отличается от тутошних, так-что пофиг.
>> No.15320
>>15312
Мне больше про куна понравилось.
>> No.15321
>>15320
>>15313
Окей. Собственно, я как-то неправильно спросил.
В общем, не звучит ли часть с девочкой фальшиво, надуманно, неестественно?
Я специально в процессе читаю "мага дороги", там гг - как раз девочка примерно этого возраста. Но чувствую, что как-то недотягиваю.
Так что если вы видите какие-то моменты, при которых вам думается: нет, в таком возрасте она не могла так подумать, это почувствовать, то-то предпринять, то скажите, пожалуйста.
P.S
А вообще, очень приятно, что читаете.
>> No.15346
>>15321
История с девочкой, будто бы взята из книги Новодворской "По ту сторону отчаяния" - очень похожа, по крайней мере. Только той было 19 на момент ареста.
Имхо лоли 12-ти лет не могут в революцию, но
> 12-ти летняя девочка из того мира несколько отличается от тутошних, так-что пофиг.
>> No.15355
>>15346
> Имхо лоли 12-ти лет не могут в революцию, но
Я 12ть немного борцунствовал. Правда, это ограничивалось обсуждением с самим собой вопросов политики и социальной жизни и составлением утопических проектов, лол. Друзьям я свою политизированность стеснялся демонстрировать. Но вообще ты прав, наверное.
> История с девочкой, будто бы взята из книги Новодворской "По ту сторону отчаяния" - очень похожа, по крайней мере. Только той было 19 на момент ареста.
Спасибо за наводку, прочту, думаю, окажется полезным. Ну, и мою героиню тоже не в 12 арестуют же.
Продолжение:
Конечно, фейерверки – это не булка с хлебом. Да и сезон сейчас самый неудачный. Беспраздничный сезон, разве что конец школьного года через три месяца.
В конце концов, может у нее день рождения? Имеет человек право отметить его салютом?
Аня оделась, взяла свою старую, с позорной дюймовочкой, сумку, отложила, вздохнула и снова взяла. Она не носила эту радость детсадовки уже три года. Взять ее сейчас будет безопаснее. Но богиня, как же унизительно будет ей, двенадцатилетней, уже девушке, можно сказать, ходить с вот этим вот! Ладно, в конце концов, я-то знаю, зачем я ее взяла. А что там знают и думают остальные – никакого значения не имеет. Потому что они не знают. Ха-ха, они даже не догадываются, для чего мне эта дюймовочка и что будет под ней! Это теплое торжество разлилось в ее груди и ей даже хватило нравственных сил сменить привычное пальто на старую куртку (хотя некий тихий голос в голове с отчаянием повторял: только подумай, как ты будешь выглядеть! Только подумай, как на тебя будут смотреть прохожие! Они будут даже оборачиваться тебе вслед! А веселые старшеклассницы будут хихикать, это уж как пить дать. Они всегда хихикают, а тут такой повод!)
И все же Аня с тяжелым вздохом человека, мужественно предчувствующего страдания, на которые сам пошел, и от которых не отречется, надела куртку, повесила сумку через плечо и, побыстрей пройдя мимо зеркала (и даже спрятав глаза), вышла из дома.
На улице было хорошо. Небо – светло-голубое, с легким налетом прозрачных облаков то здесь, то там – это небо теперь было видно. После черно-белой, нескончаемой зимы это уже было немало. А еще солнце – не далекий, гаснущий шар – а яркое, похожее на клочковатый огонек, похожее даже на солнце, каким его рисуют в детских мультиках (с румяными щеками и широкой улыбкой) – всерьез грело, и как удивительно и радостно было чувствовать сквозь одежду его тепло.
Прозрачные сосульки непрерывно обтекали, каждая капля сверкала, словно маленький океан, и падала на асфальт с дробным цок-цоп. Зимой глядеть на эти мутные обвисающие глыбы было страшно – а вдруг упадет? – а сейчас, когда они и впрямь могли упасть, было почему-то не страшно, а весело. То есть и страшно то же – но страх был совсем другой, вроде того счастливого ужаса, который чувствуешь, несясь на американских горках.
Аня шла вперед, счастливо жмурилась солнцу, а на губах ее играла непроизвольная, счастливая улыбка.
В магазине все прошло удачно. И денег хватило на все – и даже с избытком (а именно нехватки финансов Аня опасалась больше всего), и продавец, бледный и толстый евнух, все больше с тоской глядел за окно, через раз спрашивая, так что же Ане все-таки нужно и сколько…эээ…он должен дать сдачи?
Вряд ли он меня запомнил. Ха! Вряд ли он через пять минут сможет сказать: была у него только что покупательница или нет. А ведь еще куртка и старая сумка! Все идет хорошо, просто удивительно, как все идет хорошо. В общем-то, - сделала Аня неожиданный вывод, - Это значит, что я все делаю правильно. Что я на правильном пути.
Она попыталась найти логическую цепочку, связывающую первое утверждение со вторым, но в голове было пусто, там только носились обрывочные мысли и чувства, и Аня бросила эту затею.
Анна шла, все так же мечтательно улыбаясь. Перед глазами у нее проносились сцены взрывов, погонь, ограблений и пожаров. Вот перед толпой выступает губернаторша – и вдруг откуда-то из самой гущи в нее летит бомба, а сбоку разносятся выстрелы, отвлекающие службистов, помогающие террористке незаметно уйти, сбежать в начавшейся панике до ближайшего поворота, где ждет машина. Вот она сама, в черной маске, на фоне красного флага, что-то объясняет в телекамеру. Вот ее товарищи – пожилая, сухопарая дама-химик, с суровым, изможденным лицом и упорной, несгибаемой верой в серых глазах. Вот веселый бородатый юноша в черной водолазке и с автоматом в руках. Да…Как это будет прекрасно!
>> No.15359
>>15355 Хорошо получилось, как по мне. Дал этот отрывок знакомой почитать - говорит, что в тексте обошлось без конструкций, выбивающихся из образа мыслей ученицы средней школы.
>> No.15382
>>15355
ОП, можешь добавить к своему ЧСВ ещё одного читателя. Очень хорошо.
>> No.15387
>>15346
Книга охуенна. Теперь я понимаю, что если там хоть четверть правды (а я думаю, там правда все или почти все), то Новодворская имеет опрвдание и даже право на свои многочисленные перекосы.
>>15382
Спасибо.
Прдолжение:
Анна шла, все так же мечтательно улыбаясь. Перед глазами у нее проносились сцены взрывов, погонь, ограблений и пожаров. Вот перед толпой выступает губернаторша – и вдруг откуда-то из самой гущи в нее летит бомба, а сбоку разносятся выстрелы, отвлекающие службистов, помогающие террористке незаметно уйти, сбежать в начавшейся панике до ближайшего поворота, где ждет машина. Вот она сама, в черной маске, на фоне красного флага, что-то объясняет в телекамеру. Вот ее товарищи – пожилая, сухопарая дама-химик, с суровым, изможденным лицом и упорной, несгибаемой верой в серых глазах. Вот веселый бородатый юноша в черной водолазке и с автоматом в руках. Да…Как это будет прекрасно!
Ей было немного стыдно этих мечтаний – это ведь все равно, что мечтать о сказочной стране с магами и гномами. Но с другой стороны…Кто сказал, что это невозможно?
И вообще, - повторила Аня про себя особенно запомнившуюся ей формулировку Ульрики, - Протест – это когда я заявляю: то-то и то-то меня не устраивает. Сопротивление – это когда я делаю так, чтобы то, что меня не устраивает, прекратило существование. То есть протест, это, в сущности, трусость и самоустранение.
Аня не хотела протестовать. Она хотела сопротивляться. Здесь, конечно, было еще очень много детского, инфантильного и отчасти даже наигранного – ей нравилось чувствовать себя революционеркой. Но и лицемерия здесь тоже не было: она не желала ощущать и при этом не быть. И если она представляла себя в образе неустрашимой социалистки еще, собственно, не став ей и ничего не сделав, то не потому, что хотела ограничиться только этими мечтаниями, заменить реальность обольстительной иллюзией, а потому, что так она готовила и воодушевляла себя.
Много позже, умирая одна, под пустым осенним небом, она будет видеть эти эфемерные погони от смутных службистов, эти яркие, детские взрывы и неясные, но гордые и уверенные в победе лица товарищей. Не те погони, что были на самом деле: изматывающие, наполняющие отчаянием, просто страшные, в конце концов. Не те взрывы, что были на самом деле: когда прямо перед акцией ее задержали службисты и она, со звенящей от пустоты головой, нажала на взрыватель бомбы, предназначавшейся одной чиновнице. Не тех товарищей, что были на самом деле: одну предательницу, одного самоубийцу и несколько других, давно убитых.
Нет, умирая, она будет видеть именно эти свои детские мечты. Ее снова наполнит тепло и гордость того дня, и меж голых черных веток, в глубине серо-прозрачного осеннего неба она на секунду увидит курчавое весеннее солнце.
Но это будет много позже. А сейчас Аня аккуратно отрезала фитили и складывала их отдельно, взрезала канцелярским ножом тугую картонную плоть китайских ракет «Сто звезд императрицы», надрывала, как кору на дереве, оболочку римских звезд, ножницами вскрывала петарды.
Содержимое было разномастным. В одних только ракетах были порошки (да еще разных цветов) с резкими запахами (кислыми, горькими и какими-то неопределимыми, но неприятными), и угольно-черные твердые таблетки, и яркие пластиковые звездочки, и непонятные белые палочки, крошившиеся в руках, и много еще чего.
Поначалу Аня хотела выбросить всю эту развлекательную начинку и отделить ее от взрывчатки. Конечно, службисты и без того наверняка догадаются, откуда взята взрывчатка, но зачем самой давать им лишние сведения?
Однако сейчас она поняла, насколько это будет долго и муторно. К тому же, если подумать, все эти невзорвавшиеся конфетти и звездочки будут уликой против нее. Можно их выбросить, но все равно…Идти к далекой помойке – не стоит, выбрасывать на ближайшую – тем более.
Фейерверк так фейерверк. Революция – это праздник, в первую очередь.
>> No.15409
>>15359
Отлично! Решил с себя списывать - в 12 лет пол на поведение еще не так сильно влияет, думаю.
Продолжение:
Фейерверк так фейерверк. Революция – это праздник, в первую очередь.
Всего искомого вещества (в энциклопедии было сказано, что фейерверки обычно начиняют порохом и другими «взрывчатыми веществами» - Аня только надеялась, что, смешанные, они не потеряют своих полезных свойств) получилось не так чтобы много, но и не мало. Как раз на среднюю, стограммовую банку кофе. Аня затолкала смесь в банку, утрамбовала поплотнее (она инстинктивно чувствовала, что так взрыв будет сильнее), пробила гвоздем дырку в крышке и облегченно вздохнула – снаряд готов.
Оставалось сделать фитиль. Аня посмотрела на часы – девять тридцать – если не затягивать, она как раз успеет придти к третьему уроку.
Конечно, фитиль – дело рискованное. Куда лучше было бы сделать часовой взрыватель. Но чего нет, того нет.
Она взяла самый маленький обрезок от фейерверковых фитилей, линейку, секундомер (мама подарила его ей года так два назад, причем с явной надеждой таким сомнительным способом приохотить дочь к физкультуре. Физкультуру Аня как прогуливала, так и продолжила прогуливать, а секундомер валялся в глубине ее стола и ждал своего звездного часа. Час настал).
Пятисантиметровый кусок фитиля сгорел за минуту. Значит, ей нужен фитиль длиной, по крайней мере в двадцать, а лучше тридцать сантиметров.
Таких длинных обрезков не нашлось. Пришлось скреплять изолентой два самых длинных фитиля. Аня с неприязнью смотрела на конечный результат – бомба выглядела кустарно, и хотя по-своему вполне угрожающе, по ней сразу было видно, что делал ее дилетант.
Мда, остается надеяться, что изолента горит. Или, по крайней мере, тлеет.
Для проверки Аня сожгла на блюдечке обрезок изоленты, но это ее не слишком убедило.
Ладно, плевать. Подготовка закончена. Идем с тем, что есть. Позже это станет ее кредо, лейтмотивом всей ее борьбы - идти с тем, что есть. Не удалось достать или сделать что-нибудь получше – значит, будем воевать так. Аня прекрасно знала апорию про черепаху и Ахилла (или Ахиллеса, или как там его) и никогда она не казалась ей забавной шуткой, интересным логическим парадоксом. Нет, она воспринимала ее как некий кошмарный лабиринт, построенный из самого времени, секунда, вдруг растянувшаяся в вечность и не отпускающая из себя – что может быть ужаснее?
Поэтому Аня никогда не растягивала время подготовки дольше определенного срока (а позднее не позволяла делать этого другим) – она понимала, что эта подготовка может растянуться до бесконечности и ничего так и не будет сделано.
Аня аккуратно обтерла корпус бомбы полотенцем (отпечатки ведь могут остаться и на мельчайших осколках), обернула в полиэтилен и уложила в сумку.
Теперь она надела все лучшее из своего гардероба. Отчасти в качестве маленького утешения за утреннюю прогулку с дюймовочкой через плечо, но больше потому, что первая акция – это праздник. Она не убеждала себя в этом, она действительно так чувствовала. В груди зрело предвкушение, немного тревожное, но все же радостное – примерно это же она чувствовала перед своим днем рожденья или, еще ближе, на свое самое первое 1е сентября.
Она шла по все тем же весенним лужам, счастливая, веселая и немного злая. В груди у нее кто-то непрерывно пел: Ну, еще посмотрим! Увидим, кто кого! Всех вам не убить, не замучить!
>> No.15434
ОП, /r/ объяснение, почему старые интернеты заброшены, но сервера ещё действуют. И
> http://127.0.0.1:7657/index.jsp
> 127.0.0.1
lolwut?
А вообще, ты няша, хорошо получается.
>> No.15450
>>15434
Подземные человечки все-еще кормят серваки электричеством. Как-то так.
>> No.15464
>>9282
интересно, оп. хорошо пишешь, читать легко и приятно. я, как слогодрочер, хвалю.
что касается сюжета - с одной стороны матриархальная антиутопия - это свежо и интересно, с другой - ненависть к женщинам и монотонной работе смешная какая-то и жалкая. но мало ли, что будет дальше. буду комментировать каждый кусок новеллы или у меня проблемы с терминологией? отдельно.
>> No.15465
>>11404
какая-то хуита паланиковская.
>>11405
а вот это замечательно. тут хорошо раскрыто отчаяние, да и герой тут не жалкий червь, а зажатая в угол крыса, что хорошо. ощущение, что ты по настроению пишешь.
>>11975
а тут опять все как-то сдулось.
>>12671
что-то непонятное раздражает. очень плохая идея писать слова без пробелов, когда рядом уже есть нормальное описание скороговорки.
>>12862
годно
мне вообще нравится, как нелепая ненависть к женщинам пропала и не возвращается.
>>13188
внезапно напомнило эндимион и путешествия гг той дилогии
>>13474
>>13829
>>14601
какой-то горячечный пиздец из разума женоненавистника, которого били в школе за то, что он хотел быть особенным.
>>14635
пытался нагуглить - интересовало, как это обосновывали, или там просто упитый физрук извращенец был.
вообще, мир фемдома слишком уж фемдомный становится с каждым разом. в порно такой покатит, не более.
>>14821
господи, а это-то что за говно? кстати, ты начинаешь напоминать лавкрафта со своими "кошмарный сон" и прочими бесконечно повторяющимися однообразными преувеличениями, характерными для слабого духом человека.
>>15017
>>15058
>>15294
>>15355
>>15409
>>15387
вот это уже хорошо, идея "радикального патриархального общества наизнанку" бъет прямо по лбу своей комичностью. вообще да, во мне играют стереотипы, конечно. зато говна про унижающегося несчастного червя-небыдло, случайно обманувшего систему и ненавидящего себя, мир, правящий класс - нет.
кстати, уж не знаю, насколько это неестественно для маленькой девочки, но уж для школьного борцуна, особенно нежного, точно естественно. и вообще, как я уже говорил, пишешь ты прекрасно.
>> No.15481
>>15434
Да нет, интернеты те же. Ну просто есть же такие мало посещаемые уголки, даже и сейчас. Особенно на всяких бесплатных хостингах.
http://127.0.0.1:7657/index.jsp - это консоль роутера i2p. Просто скопипастил первую открытую ссылку же.
>>15464
>>15465
Насколько я понимаю, критика касается в основном содержания, а не формы. Тут спорить довольно глупо, мне кажется.
Разве что, по поводу "слишком фемдомного" фемдомного мира скажу. Во-первых, мне нужно зародить в читателе острую неприязнь к матриархату и стремление к равенству полов. Роман предполагается идеологический, чего уж тут поделать. Во-вторых, мне нужно как-то оправдать убожество моего героя-куна. Такого рода процедуры, проводящиеся с детства, вполне объясняют слабость его личности.
И наконец в третьих, поскольку во мне теснится слабая надежда это когда-нибудь издать и зашибить бабла на борцунство, то и аудиторию я изначально предполагаю не только с аиб. А если аноны вполне могут в матриархат, то очень многие просто пропустят все другие отсылки или будут связывать их с чем-нибудь другим. Поэтому потребовалась такая "злая" вставка (урок физкультуры). Алсо, ирл еще не то случается.
ПРОДОЛЖЕНИЕ:
Она шла по все тем же весенним лужам, счастливая, веселая и немного злая. В груди у нее кто-то непрерывно пел: Ну, еще посмотрим! Увидим, кто кого! Всех вам не убить, не замучить!
Ближе к школе пение немного поутихло, а в вестибюле Аня даже почувствовала легкую слабость – как перед кабинетом дантиста.
Соберись, не будь ребенком. Осталось три урока, и два – до акции. Веди себя естественно, не глупи.
География пролетела, словно ее и не было. Мысли Ани, как заколдованные, вертелись вокруг темных недр ее сумки. Вокруг шелестящего нежного пластика внутри. Вокруг обернутого в этот пластик твердого ядра бомбы.
Когда прозвенел звонок, Аня на негнущихся ногах вышла из класса. Вцепившись в сумку, она всю перемену рассеянно бродила по коридорам. Вроде бы она присматривала место поудобнее, но сосредоточиться не удавалось, ее колотило, как в лихорадке.
Все, остался один урок. С последнего уйду, плевать. Нет, уходить нельзя, подозрительно. Ладно, перетерплю как-нибудь. Вечером надо будет сегодняшний день отметить. Еще как отметить! Дай только богиня, чтобы праздновать не пришлось со службистами, хех.
Аня как будто очнулась. Она увидела потертый паркет пола, желтоватые потеки неизвестного происхождения на жалюзи, прыщавое лицо проходящей мимо старшеклассницы – даже не прыщавое, а как будто в оспинках. Звонок! И тут же она вспомнила про листовки. Дура, дура!
План Ани, в конечном варианте, выглядел так.
Во второй половине четвертого урока она отпрашивается в туалет. С карманами, полными листовок, заходит в мужской туалет и разбрасывает их там. Только так можно было гарантировать, что они попадут по адресу. Во время перемены мальчики их собирают. Конечно, тридцать человек за семь минут в туалете побывать не успеют, но расчет был на то, что соберут все и поделятся потом с товарищами. В конце перемены между четвертым и пятым уроком Аня прячет бомбу и поджигает фитиль. Он длиной тридцать сантиметров, значит гореть будет…так, шесть минут, получается. Когда банка рванет, Аня уже будет сидеть на последнем уроке, а листовки уже будут получены.
Останется только пересидеть суматоху и отправиться домой, чтобы наконец отдохнуть.
И вот она забыла распихать листовки по карманам. Можно было, конечно, отложить все на один урок, но делать этого не хотелось. Да и выдержит ли она еще сорок минут задержки? Аня не была уверена. Вполне возможно, что после этих сорока минут она расплачется, выбросит бомбу с листовками на ближайшую помойку и побредет домой.
Нет уж, так дело не пойдет.
Сейчас перекладывать листовки глупо – заметят. Лучше прямо на уроке, под партой. Беда в том, что это была история. А на истории с Аней всегда садилась Катя Коваленко – не то чтобы они дружили, а просто так уж повелось. Ладно, там посмотрим.
Пока все рассаживались, Аня напряженно вглядывалась в лицо Кати. Та ей виделась теперь не то будущим товарищем по борьбе, не то шпионом службистов. Аня сама понимала, насколько нелепы и случайны эти предположения, но ничего поделать не могла.
- Чего? – подозрительно спросила Катя.
- Что? – Аня вздрогнула.
- Просто ты так смотришь…Как будто хочешь что-то сказать или…- она смутилась и не закончила.
Аню осенило, - Ничего я не хочу сказать. Настроение плохое просто. И вообще, я хочу посидеть одна, - она решительно сгребла свои вещи с парты и отсела назад.
Катя бросила на нее растерянный и даже обиженный взгляд, но тут же пожала плечами и как бы про себя сказала, - Ну, сиди. Как будто не насиделась одна за столько уроков. За столько дней. За столько недель, месяцев и годов…
- Заткнись ты, - весело прошипела Аня. Настроение у нее снова улучшилось. Какая же она все-таки находчивая! Хотя, конечно, лучше было бы на перемене переложить, и никакая находчивость бы не понадобилась. Но, что было, то прошло. Главное, удалось выйти из затруднительной ситуации.
На истории Аня сидела, вольготно откинувшись вместе со стулом, и про себя торжествовала. Ха, когда-нибудь на этих уроках детям будут рассказывать обо мне. И какая-нибудь девушка после этого рассказа увлечется, начнет искать информацию, узнает больше и сама встанет на путь борьбы. И этот огонек никогда, никогда не погаснет, а может быть, и разгорится так, как им и не снилось.
От кого-то к Ульрике, от Ульрики ко мне…Нет, вернее будет: от Ульрики к Николаю Гавриловичу, а уж от него ко мне. И никогда он не потухнет, то будет тлеть едва заметно, то вспыхивать костерком, то подниматься пожаром высотой с небоскреб…
>> No.15571
>>15481
> спорить довольно глупо
да нет, отчего же. форма безупречна, да. а содержание... оно у тебя несколько не соответствует целям. я на это и намекал. вот у тебя цель - "заложить ненависть к матриархату", а в реализации выходит "заложить неприязнь к главному герою и дать подрочить на что-то фемдомщикам". вот все те мысли, вся та неприязнь к женщинам, которая сквозит из героя - она основана ни на чем, алогична. перечисленные "зверства" так же глупы и балаганны. в них либо не веришь, либо не считаешь достойными упоминания как "зверства". например, проговаривание звуков.
вот в части с лолей-революционеркой они актуальны и ярки, например фраза про писателя мужчину и остальное в том духе - это действительно вызывает ненависть к матриархату, потому что эта дикость, воспринимаемая как должное, в отличии от нытья интеллигента-ничтожества, потому что подобные люди всегда воют про "жестокий мир" и "швабоду". вот и нынешняя часть - хорошо, хорошо, естественно, разумно, в отличии от.
в общем, я не критикую содержание, я указываю на некорректность подачи, из-за чего посыл улетает в трубу, хотя все могло быть иначе.
>> No.15794
>>15571
Ну я ж говорю: бессмысленно. Это твое восприятие, ты так это понимаешь и чувствуешь, так реагируешь на образы. У других восприятие другое. Каждая книга имеет столько вариаций, сколько у нее читателей (и еще одну, авторскую).
>>15481
ПРОДОЛЖЕНИЕ:
От кого-то к Ульрике, от Ульрики ко мне…Нет, вернее будет: от Ульрики к Николаю Гавриловичу, а уж от него ко мне. И никогда он не потухнет, то будет тлеть едва заметно, то вспыхивать костерком, то подниматься пожаром высотой с небоскреб…
Листовки были переложены, через двадцать, нет, через тридцать минут в школе громыхнет первый взрыв и – все закрутится, все понесется вперед, как на огромных качелях, сквозь холодный влажный воздух, прямо к перечеркивающим небо редким ветвям – это было одно даже не из воспоминаний, а скорее из впечатлений, самостоятельных образов Аниного детства.
Три года назад наступившая в свой черед осень была какой-то особенной. Или казалось таковой. Или не была и не казалась, но пробудила в Ане особенные чувства. Так или иначе, но в тот год все было по другому: тревожное бесцветное небо, взвесь мельчайших капель в воздухе, клинья необычно-крупных птиц, улетающие на юг – Аня слышала, как соседки говорили, что это дикие гуси и что их не видели над городом уже полвека, если не больше. Поднявшийся к концу сентября и не утихавший до зимы восточный ветер принес в город прошлогодние открытки, выброшенные и позабытые.
Шагая по сброшенным листьям и поблекшим картонкам с извечными цветочками-сердечками-котятками, чувствуя, как бодро качается за спиной ее ярко-красный ранец, Аня испытывала новые, прежде неизвестные ей чувства. А может, и известные, но позабытые.
Тут было очень много всего: тревога, предвкушение, чувство красоты момента и грусть от того, что эта красота преходяща, что она уйдет и уже уходит, и больше не повторится. Тут была и нежность тоже. Все это вместе можно было бы назвать жаждой путешествий, или, вернее, жаждой путешествия – одного бесконечного странствия длиною в жизнь, вернее, длиной в одну осень – идти вслед за нею и вместе с ней и приходить в новый город вместе с первым листопадом.
Есть такой термин в психиатрии – «синдром бродяжничества». Можно сказать, что в ту осень Аня переболела этим самым синдромом. Впрочем, болезнь ли это? Синдром бродяжничества, как ни смешно, заключается только в бродяжничестве. И единственным его симптомом тоже является бродяжничество. Уж слишком это похоже на драпетоманию Сэмюэля Картрайта – мол, стремление черных рабов убежать с плантации – это болезнь, помешательство.
Как бы там ни было, той осенью Аня никуда не ушла, конечно. Но у нее появилась одна привычка: по вечерам, закончив с уроками, она шла по опустевшим улицам – то ли людей вдруг стало меньше, то ли они теперь к семи-восьми вечера запирались по домам, а может Аня их просто не замечала – к одной довольно далекой детской площадке. Площадка это располагалась на небольшом холме, окруженном несколькими могучими каштанами. А на самой верхушке холма стояли качели.
Аня тихо проходила мимо аляповатых детских каруселек, мимо песочницы, где, бывало, валялась потерянная игрушка, и поднималась на холм. Она раскачивалась – вперед и вверх, к самому небу, назад – и тоже вверх, и ветер свистел у нее в ушах. Она приветствовала свой восторг птичьим, пронзительным криком, пробивавшимся сквозь черные ветви и несколько секунд висящим над городом, как какой-то невидимый герб или метка.
Потом она на полном ходу выпрыгивала – вылетала – из сиденья, крепко ударяясь подошвами детских ботинок о сырую, утоптанную землю, и уже по совсем темным, как ночью, улицам, шла домой.
>> No.15798
>>15794
Ждём-ждём.
Уже хочется экшона
>> No.15809
>>15794
прискорбно то, что никаких мнений толком нет. ну я вот заметил, что в начале треда комментировал какой-то диванный психолог с целью раскрыть твои комплексы, еще пару раз писали про "круто круто" и один раз отметили, что про лолю скучнее, чем про слизняка.
этого мало, мало конструктива, иначе я бы мог с тобой согласится или сказать, что ты не прав, на основе мнений анона. а пока я просто вбросил свое мнение, не играющее роли, что печально. а про вариации ты все-таки загнул - общий вектор всегда поддерживает большинство.
>> No.15810
>>15809
   Мнения? Можешь моё прочитать.
Я вообще не революционер, да и вообще мирный человек. Хоть мне и не нравится существующее общество, я не бунтую, не "разрушаю", а просто пытаюсь создать свое, на мой взгляд лучшее, чем существующие. Как у людей из канализации из ОПовской Антиутопии - они никого не трогают - их никто не трогает.
   Так вот: когда началась вторая часть, я думал, что намечается нечто интересное, но потом все начало скатыватся к революции. Ну, думаю, ладно: может, после фейла со всякими взрывами ГГ одумается, но уже будет поздно, и т.д. Но после вставок про будущее - про жизнь ТруЪ-революционерки, эта иллюзия развеялась окончательно. Так-что жду следущей части.
>> No.15931
Автор! Мы ждём
>> No.16245
>>15798
Туговато с экшеном, посоны.
Его ведь нужно вживую писать, а я не слишком труъ-террорист. Допишу, конечно, но хуево оно получится.
>>15809
Ну, я рад что тебе вообще интьересно. Но ты все-таки слишком полодин, не?
>>15810
Я пишу в конечном счете для себя. То, чего ты ищешь - альтернативный путь, мир да любовь - будут. Я постараюсь, во всяком случае, чтоб было.
>>15931
Я в запое был. Тяжело писать пьяным.
Потом она на полном ходу выпрыгивала – вылетала – из сиденья, крепко ударяясь подошвами детских ботинок о сырую, утоптанную землю, и уже по совсем темным, как ночью, улицам, шла домой.
Это продолжалось всю осень, а зимой все как-то незаметно кончилось.
Прозрачные лица одноклассников, размеренный голос учительницы, лампа под потолком, желтые стены, пыльный пол, сутулые силуэты впереди и сзади…Ей хотелось закричать, заорать во все горло:
Неужели вы не понимаете? Неужели вам не страшно? Всегда так было и всегда так будет, и ничего не сделаешь сама. Никогда, нигде не делаешь ничего сама. Всегда, всегда твое действие – производное от чьих-то желаний, никто не свободен. Ты учишься? Зачем, разве ты сама этого хочешь? Нет, просто так принято, все учатся. Ты не избиваешь детей, ты не взрываешь атомные станции – но почему? Потому что ты сама не хочешь этого делать? Да откуда знать, чего я хочу. Я поступаю так и так, но где здесь я?
Где я? Как узнать, существую ли я? Или это все тот же буржуазный сон, все то же забвение удобного?
На эти вопросы нельзя ответить. Их можно отбросить - и оказаться в вечной черноте, в ничем, в пустоте, как она есть. Ничего нет, есть только я. Нет меня, а все есть, но раз нет меня, то ничего и нет. Неужели так и будет?
Я умру. Все умирают и я умру.
Все это мелькнуло в сознании Ани, прошло, как тяжелое грозовое облако. Смертность заставляет людей быть людьми. Смертность, сознание свой смертности, представление о ничем, как о своем будущем, делает людей мужественными.
Урок кончился. Одноклассники хлопотали, собирая вещи, улыбались друг другу, счастливая болтовня летала меж скучных стен.
>> No.16246
>>16245
> Я в запое был.
Алкаголизм или случилось что? Траву пробовал курить?
Запой — нехорошо. Много времени, сил и здоровья отнимает а радости не приносит. Ты бы чего другого удумал.
>> No.16247
>>16246
Алкоголизм, судя по всему.
Траву курил, конечно, но, видимо, это не мое.
> Ты бы чего другого удумал.
Пытаюсь грибы растить. Сам понимаю, что так дальше нельзя, что остался один шаг до клиники, но что поделать?
>> No.16268
>>16247
вот я бы даже грибы одобрил. Именно выращивание, потому что во-первых сам делаешь, во-вторых хобби хоть какое, в-третьих если слишком расслабишься — не вырастишь, прийдётся напрячься.

Я в юности порою крепко пил, но из-за компании и рок-стиля, скажем так. Но не пристрастился. Да и ребята тоже не спились. Хотя бы потому, что нужно было репетировать, быть в форме, учиться и работать.

Не отрицаю чисто физического пристрастия, но его побороть можно даже на самых тяжёлых стадиях, если нет психологической зависимости. Ставь себе цели, задачи, которые реально тебе важны и интересны, от совершения которых есть кайф — это снимет психологическую зависимость. Займи время — исключит питьё от скуки. Ну а от физической только жёсткая завязка или предельно редкое употребление (раз в месяц или два до состояния лёгкого хмеля).

Вобщем-то алкоголь я вполне котирую как средство снятия стресса, пусть и токсичное. Но злоупотреблять вообще никакого профита нет.

Выясни причины, по которым пьёшь. Главная скорее всего не физиологическая, либо наследственная непреодолимая тяга.

Вобщем
> что поделать?
Делай хоть что-нибудь.
>> No.16634
>>9282
Как-то не пишется. И идея кажется хуевенькой, и исполнение тоже, и надежд сделать на этом вот денег, если трезво взглянуть, нет и не может быть.
Тем более, что возникла идея романа про конец света. Только выполнено все будет в духе Кира Булычева и такой фэнтези-фантастики для подрастающих.
Возможно, там будут куски из моего Карлсона, а может, и целиком включу (все писать меньше).
Кидать, наверное, буду сюда же.
>> No.16650
>>16634
Не печалься, няша. Если хочешь - пиши про конец света, мы с радостью почитаем. А этот рассказик можешь потом в сборник ранее неизданого переписать, и твои правнуки, нашедшие на чердаке эту книжку, серьезно разбогатеют (если ты станешь знаменитым). А если серьезно, первая часть весьма неплохая.
>> No.16662
Файл: 36_11.jpg
Jpg, 43.98 KB, 685×472 - Нажмите на картинку для увеличения
edit Find source with google Find source with iqdb
36_11.jpg
>>16650
Спасибо.
>>16634
Ну вот, собственно, начало про конец света.

За окном, за тонким податливым стеклом широко дышала ночь. Шел дождь. Ночной весенний дождь – редкое дело. С другой стороны, в Петербурге дожди никогда не считались редкостью. А если учитывать глобальное потепление…Дождей будет еще больше. Ну и слава богу.
Артем перевернулся набок, подпер локтем щеку (когда-нибудь моя физиономия окончательно утратит симметрию, - мельком подумалось ему) и снова уставился в книгу.
Было три часа ночи, Артем валялся на кровати и читал. Собственно, то же самое он делал и весь день. Как ни крути, в безработице есть свои плюсы.
Уволился он неделю назад и, пожалуй, сам не мог сказать – зачем. Хотя нет, в глубине души он знал причину, но думать об этом не хотелось. Уволился и уволился – черт с ним. Что было – то прошло.
Иллюзорное желтое электричество заливало старые, пергаментные обои тесных стен, разномастную мебель, объединенную только общим преклонным возрастом, тускло блестевшие карманные издания Камю и Бердяева (последний был основательно припорошен пылью), аляповатые толстенные тома фэнтези, золотисто-коричневого Достоевского, Борхеса в неизменной траурной обложке. И почему Борхеса всегда издают в черном? Очевидно потому, что Борхес умер. Других причин вроде бы нет.
Артем тихо улыбнулся. У него было довольно своеобразное чувство юмора, настолько своеобразное, что его следовало бы считать не чувством юмора, а каким-то другим.
За окном струилась вода, колыхались под каплями листья тополей, а комната была залита фантомным электрическим светом – такой свет иногда можно увидеть во сне, и еще, наверное, именно из него сотканы миражи пустынь.
Артем потянулся, отложил книгу и с сомнением взглянул на мокрое стекло. Потом перевел взгляд на зеркало. Оно было треснуто – когда-то, в пьяном экстатическом безумии, он развлекался тем, что швырял в него бутылки, наблюдая, как они несутся прямо в его лицо, как коричневые осколки осыпаются по его щекам. Было весело и страшновато – как на американских горках.
Сейчас трещина в зеркале пришлась так, что продолжала линию его рта. Превращала его обычную полуулыбку в глумливый оскал. Артем отвернулся. К черту. По ночам следует занавешивать зеркала или оборачивать их к стене. Впрочем…Нет,лучше все-таки занавешивать.
Он открыл шкаф (дверь привычно поплыла куда-то вниз, Артем столь же привычно ее подхватил и водворил на полагающееся место), вытянул оттуда джинсы, худи (сам Артем не знал этого слова, и если бы его спросили, предположил бы скорее, что это какая-то обувь) и футболку.
Поколебался между кожанкой и тренчем, в конце концов вышел как есть.
Свет в подъезде не горел. Вернее, горел только на его площадке и еще где-то выше, через несколько этажей. Было сыро, свежо и темно, отчетливо слышался неумолчный шелест. Артем любил дожди.
Он уже спускался во влажную темноту, как вдруг ему послышался негромкий стон и тут же испуганный шепот: «Тише! Тише, пожалу…» - не договорив, голос умолк.
Артем стоял, прислушиваясь – ноги уже в темноте, на избитых ступенях, а тело еще в относительном благополучии света.
Ничего больше он не услышал, но развернулся и пошел наверх – на голос.
Голос был детский. И стон, стон тоже был детский. Может быть, это и галлюцинация. Но проверить стоило.
Иногда, какой-то магией преодолевая домофон и кодовую дверь, в подъезд пробирались подростки-наркоманы. Из самых несчастных, которым негде было больше уколоться или нюхнуть.
Если там валяется ребенок в передозе или, наоборот, в абстиненции, нужно вызвать скорую. Если у них все нормально…Пойду своей дорогой, кому они мешают? И не милицию же на них натравливать, в самом деле?
Так решил Артем, с некоторой опаской поднимаясь по ступеням. Ведь на самом-то деле он не знает, что там наверху. Как с этим котом Шредингера. То есть там могут быть дети или…или мертвые дети, ха-ха.
- Там есть кто-нибудь? Я ничего вам не сделаю. Я просто хочу узнать, все ли в порядке.
Тишина. Артем окончательно успокоился и про себя решил, что, для очистки совести, дойдет до освещенной площадки и, если никого не увидит, уйдет обратно.
Дошел.
На подоконнике, на фоне черного, постоянно оплывающего из-за струй стекла сидели двое.
Мальчик и девочка. Очень худенькие, очень бледные в коробке этих голубых масляных стен, под прямым ярким светом и с ночью за спиной.
Девочка поддерживала мальчика, который полусидел в безвольной позе, уронив голову на грудь.
Черт, сколько им лет? Девять, десять, двенадцать? Слишком давно не видел детей. Но они не наркоманы. Кажется.
- Что? Что случилось? – Артем все так же стоял, не поднимаясь к ним, словно ему было нужно…нет, не разрешение, но хотя бы какая-то реакция безмолвной девочки с неподвижным взглядом.
Мальчик хрипло кашлянул – так иногда кашляют пожилые коты – и медленно поднял голову.
Близнецы! – успел подумать Артем, через ступеньку взбегая наверх, - Ну надо же.



[ /b/ /u/ /rf/ /dt/ /vg/ /r/ /cr/ /lor/ /mu/ /oe/ /s/ /w/ /hr/ ] [ /a/ /ma/ /sw/ /hau/ /azu/ ] [ /tv/ /cp/ /gf/ /bo/ /di/ /vn/ /ve/ /wh/ /fur/ /to/ /bg/ /wn/ /slow/ /mad/ ] [ /d/ /news/ ] [ Главная | Настройки | Закладки | Плеер ]